Ольга Старушко – Родительская тетрадь (страница 6)

обнимал мои колени, обдавал до головы. И галдела, и стучала галька, и носилась чайка над разливом меловым. Остывать и правда рано: август, день сороковой. Греет щёку вздох леванта — здешний, радостный, живой. Так теснит дыханье в Ласпи, так огромно это счастье — от морских ослепнуть вод, захлебнуться долгим вдохом, слышать ветра свист высокий, пёстрых сарычей полёт. А потом над бухтой длинной солнце катится к земле: ремонтантная малина в неге, в дымке, в киселе. Глажу бархат против ворса. Вижу горы над Форосом. Пропадай, моя душа: словно море, бьётся сердце, и смотреть – не насмотреться, и забудешь, как дышать.

Накоротке

Отвыкнешь здесь держать дистанцию. Так исподволь, за кнехт канатом примотав, швартуют к пристани усталый катер, а с бортов покраска лущится. Прохожий запросто готов болтать на улице. Тропинку тайную наверх укажет пальцем, и отгонит шершня: по жаре смертельно жалится. Как быть с тобой, перетерев о всякой всячине? Глазами рыжих фонарей блестишь собачьими, и в том же стиле, поперёк, на водной станции гребёт на берег паренёк. И вся дистанция.

Бухта символов

Первый рейс отменён. Всё свежей на рассвете, и дельфины-азовки гонят рыбьи стада. А как выйдешь из бухты – закрутится ветер, вот и катер танцует то туда, то сюда. Горизонт растворился: нерезкий, нечёткий, дымка к морю стекает седловиною гор. Тесен рыбий садок. И подводные лодки Полифем не пускает из пещер на простор. Экий ласковый день на прощание выпал. Запах мидий повсюду. И бронзовый кот всё несёт Куприну серебристую рыбу, да мешают туристы, разный праздный народ. Как ныряльщик ЭПРОНа — плакатный, плечистый, — головой Дели-Христо подпирает закат: батарея Драпушко, где артиллеристы, что громили линкоры, навечно лежат.