Ольга Старовойтова – Под сводами (страница 2)

Когда она положила разбухший от времени дневник на кружевную скатерть, в комнате повисла такая звенящая тишина, что было слышно даже тиканье старинных напольных часов в коридоре.

Аглая Эдуардовна медленно сняла очки для чтения и поверх них внимательно посмотрела на Катю.

— Екатерина Андреевна, ты меня интригуешь. Рассказывай.

Катя рассказала им всё: про пыльную коробку на чердаке, рассыпавшийся шпагат и инициалы А.Р. на обложке.

— Андрей Романов... — прошептала Серафима Павловна, протягивая руку к обложке, но не касаясь её. — Тот самый первый владелец нашего книжного? Легендарный букинист?

— Именно он, — кивнула Катя. — Говорят, его коллекция бесследно исчезла перед самой революцией.

Эльвира Генриховна уже тянулась к тетради, её глаза горели азартом исследователя.

— Так чего же мы ждём?! Давайте откроем! Я просто умираю от любопытства!

Но Аглая Эдуардовна остановила её властным жестом.

— Подожди, Эльвира. Катенька ведь не открывала его? Страницы наверняка слиплись намертво. Если мы применим силу, они просто рассыплются в прах.

Она задумчиво постучала пальцем по подбородку.

— Нам нужен тонкий, абсолютно тупой инструмент. И терпение. Много терпения.

— У меня есть! — воскликнула Эльвира Генриховна и с несвойственной её возрасту прытью умчалась в свою комнату. Через минуту она вернулась с изящным костяным ножиком для бумаг из слоновой кости. — Вот! Это моего покойного мужа. Он им конверты вскрывал.

Аглая Эдуардовна взяла ножик с благоговением.

— Идеально.

Серафима Павловна тем временем суетилась у стола.

— Так, девочки! Раз уж у нас такое событие, будем пить чай! У меня как раз есть свежий смородиновый лист и мята. И я испекла пирог специально к этому случаю!

Через пять минут на столе стоял дымящийся чайник, четыре чашки и блюдо с румяным пирогом. Но к еде никто не притронулся. Все взгляды были прикованы к рукам Аглаи Эдуардовны.

Она начала работу. Это был медленный, почти медитативный процесс. Она макала самый кончик ножа в остывший чай и затем, затаив дыхание, просовывала его в миллиметровый зазор между первой и второй страницами блокнота.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Никто не произносил ни слова. Было слышно лишь тихое сопение Серафимы Павловны да едва уловимый скрип ножа о бумагу.

Наконец, раздался тихий, едва слышный щелчок.

— Есть... — выдохнула Аглая Эдуардовна.

Она проделала то же самое со следующей страницей. И ещё раз. И ещё.

Прошло около часа. В комнате стало темнее — солнце скрылось за крышами соседних домов. Но никто не пошевелился, чтобы включить свет.

Аглая Эдуардовна закончила. Она осторожно приподняла верхнюю страницу кончиком ножа и перевернула её. Все четыре головы склонились ещё ниже.

Под светом лампы на странице каллиграфическим почерком было выведено:

«Летопись моей жизни и моей библиотеки».

Ниже шли даты и аккуратные столбцы названий книг: «Брокгауз и Ефрон, том V», «Собрание сочинений графа Толстого Л.Н., 1903 г.», «Курс чистой математики».

Это был каталог. Просто сухой перечень книг и дат их приобретения.

Серафима Павловна разочарованно вздохнула:

— И это всё? Просто список?

Эльвира Генриховна уже нетерпеливо переворачивала страницы.

— Подождите-подождите! Дайте-ка я гляну! Ага! А что это у нас тут?

Она ловко пролистала несколько уже разделённых страниц и остановилась на развороте ближе к середине блокнота. Там было пусто. Но когда она провела пальцем по корешку страниц внутри тетради, оттуда что-то выпало и со стуком упало на блюдце с недопитым чаем Серафимы Павловны.

Это был сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

Эльвира Генриховна аккуратно расправила его на столе пинцетом для бровей, который всегда носила с собой. Это была карта старого Петербурга. Линии каналов были прорисованы тушью с невероятной точностью, а улицы петляли так знакомо и одновременно странно...

В некоторых местах карты стояли красные крестики и только один в нижнем левом углу был жирно обведен несколько раз. А рядом с ним аккуратным почерком было написано всего два слова:

«Под сводами».

Глава 4. Эхо в колодце

Красный крестик на карте пульсировал, словно живой. Он был поставлен в месте, где сходились два канала и узкий, извилистый проулок, который на современных картах выглядел иначе — его часть была застроена ещё в начале прошлого века, превратив проход в глухой тупик.

— «Под сводами», — медленно прочитала Серафима Павловна вслух и тут же всплеснула руками. — Так это ж у нас! Это же наш дом!

Двор был типичным для старого Петербурга: глухие кирпичные стены, уходящие ввысь, арка-проезд, ведущая на улицу, и гулкое эхо, которое подхватывало каждый звук — будь то стук каблуков, детский смех или ворчание мотора старого «Москвича» соседа дяди Вити.

— Точно-точно! — подхватила Эльвира Генриховна, её глаза горели исследовательским азартом. Она ткнула пальцем в карту, а затем в виднеющуюся из окна тёмную арку-проход. — Помните, мы с вами, Симочка, всё гадали, почему потолки в подвале такие высокие и странные? А я вам говорила! Говорила, что это не просто так! Это бывшие склады купца Елисеева! Вот они, своды!

Она была права. Подвалы их дома, как и многих других доходных домов в центре Петербурга, когда-то служили не просто местом для хранения дров и картошки. В конце XIX века здесь располагались оптовые склады колониальных товаров: мешки с кофе из Бразилии, ящики с чаем из Китая, бочки с вином. Высокие полукруглые своды были спроектированы так, чтобы поддерживать перекрытия и сохранять прохладу.

Аглая Эдуардовна, отложив дневник и сняв очки, протёрла их шёлковым платком. Она всегда подходила к делу основательно, её ум бывшего стратега уже просчитывал возможные варианты.

— Эльвира Генриховна, голубушка, умерьте свой пыл. Во-первых, это лишь предположение. Во-вторых, даже если Андрей Романович действительно спрятал свою коллекцию в нашем доме, получить доступ к подвалу будет непросто. Ключи находятся у управдома Фёдора Никитича, а вы знаете его характер. Без официального запроса он и чихнуть никому не даст.

Катя слушала их вполуха. Мысль уже завертелась. Книжный магазин «Слово»... Сокровище... Тайна. Это же готовое приключение. Тихое, интеллигентное приключение для четырёх женщин (и Игоря, конечно), которое могло бы немного разбавить рутину пелёнок и молочных смесей.

Игорь сегодня задерживался на работе. Арсений спал в своей кроватке под проектором со звёздами. У неё было время.

— Милые мои, — тихо сказала Катя, и её голос прозвучал с непривычной для неё твёрдостью. — Я попробую решить вопрос с Фёдором Никитичем по-своему. У меня есть идея.

План был прост и изящен в своей домашней хитрости. Он не требовал взлома или обмана. Он требовал лишь одного — искреннего уважения.

На следующий день Катя испекла пирог. Не просто пирог, а настоящий шедевр по рецепту Серафимы Павловны: с капустой и яйцом, румяный, блестящий от масла. Пока он остывал на подоконнике, распространяя по кухне умопомрачительный аромат домашней выпечки, она сварила крепкий, густой чай с чабрецом — именно такой, какой любил Фёдор Никитич.

Взяв пирог и термос с чаем, Катя спустилась на цокольный этаж. Она постучала в обитую дерматином дверь каморки управдома не как просительница, а как соседка.

Дверь открылась не сразу. Фёдор Никитич хмуро глянул на неё из-под кустистых бровей.

— Ну?

Катя улыбнулась самой тёплой и открытой улыбкой:

— Фёдор Никитич, добрый день! Я вам тут покушать принесла. Вы же, небось, опять на сухомятке сидите?

Она протянула ему свёрток. Аромат свежей выпечки сделал то, что не смогли бы сделать никакие уговоры. Хмурое лицо управдома дрогнуло.

— С капустой? — недоверчиво спросил он.

— С капустой и яйцом. И чай вот... Осторожно, горячий.

Фёдор Никитич посторонился:

— Ну, проходи... раз пришла.

Катя поставила термос и тарелку с пирогом на стол. Комната наполнилась уютным домашним запахом.

— Фёдор Никитич... — начала она, разливая чай. — Я хочу вас просто поблагодарить. За всё. За то, что лампочки в подъезде всегда горят, за то, что крышу нам чинили прошлой осенью... Вы ведь душа этого дома.

Управдом крякнул от неожиданности и откусил большой кусок пирога. Он явно не привык к таким речам.

— Да ладно... Работа у меня такая.