Ольга Соколова – Прагматика и поэтика. Поэтический дискурс в новых медиа (страница 4)
Проблема формирования субъекта, или процесса субъективации, значимая для предшествующих периодов литературы и различных литературных направлений (ср. с типологией лирических субъектов [Корман 1982; Бройтман 2008]), выходит на новый этап теоретико-методологического осмысления в отношении современной поэзии.
Сама природа взаимоотношений субъекта и объекта познания восходит к учениям античных философов о самопознании и самоидентификации, об универсальном и индивидуальном, получая развитие в работах авторов немецкой классической философии И. Канта, И. Фихте, Ф. Шеллинга и достигает пика в теории Г. В. Ф. Гегеля. Проблема субъекта как человеческого существования и переживания опыта бытия в мире лежит в основе экзистенциальной философии: С. Кьеркегора, М. Хайдеггера, Ж.‑П. Сартра и др.
Проблема поэтического субъекта становится одной из ключевых в ряде филологических и философских работ XX века: «Нулевая степень письма» (1953) Р. Барта, «О поэзии и обществе» (1958) Ф. Адорно и др. Изучая изменения в поэзии от Бодлера до середины двадцатого столетия, Г. Фридрих разграничивает понятия поэтического и лирического субъекта, опираясь на фразу «Я – это другой» А. Рембо как маркер несовпадения реального биографического «я» и «я» как функции поэтического высказывания [Friedrich 1956]. На новых функциях субъекта фокусируется социальный философ Ч. Тейлор, который вводит понятие «экспрессивистский стиль», или «экспрессивизм», характеризуя новые формы индивидуальности в романтизме [Taylor 1989]. В то же время, что и работа Маццони, выходят книги итальянского филолога Э. Тесты [Testa 1999]. В своей последней книге Теста проблематизирует категорию субъективности в современной поэзии, «подрывающей репрезентативную самодостаточность субъекта» [Testa 1999: XIII]. Субъективность как основа тектонических сдвигов в литературе, которая представляет собой не изолированное понятие, но категорию, напрямую связанную с социально-исторической динамикой и охватывающую тысячелетний период от античности до второй половины XX века, рассматривается в работе Г. Маццони [Маццони 2024]. Маццони охватывает круг вопросов, который реактуализируется в современном контексте: проблема идентичности и ее кризис; переломные моменты формирования субъективности, включающие ренессансный «переворот» и романтическую «революцию»; категории публичности и персональности, субъектной отстраненности и индивидуализма и др.
В лингвистике основные принципы субъективности в аспекте антропоцентрического подхода были заложены в работах В. фон Гумбольдта, который рассматривал языковые процессы в связи с развитием общества [Гумбольдт 2000: 77]. Дальнейшее развитие научной мысли было связано с интересом к изучению эволюции человеческого мышления («Мысль и язык» А. А. Потебни), «человека говорящего» (младограмматики), «индивидуального сознания» (И. А. Бодуэн де Куртенэ), реализовавшись впоследствии в гипотезе лингвистической относительности Ф. Боаса, Э. Сепира и Б. Уорфа.
Субъективность как неотъемлемая черта языка художественной литературы исследовалась в русле проблемы «языковой личности» в работах формалистов (В. В. Виноградова, Ю. Н. Тынянова, Б. М. Эйхенбаума, В. М. Жирмунского и др.) и далее – в русле концепции «идиостиля» В. П. Григорьева.
Значимой для формирования нового антропоцентрического подхода стала теория «субъективности в языке» Э. Бенвениста [Бенвенист 1974: 293–294]. Развивая идею Э. Бенвениста об автореферентности языкового знака, Ю. С. Степанов выявляет более общее свойство языка, основанное на субъективности и позволяющее определить такую концепцию как «антропоцентрический принцип» [Степанов 1974: 14]9.
Далее мы обратимся подробнее к субъективности как лингвистической категории и ее функционированию в поэтическом языке.
Поэтический дискурс характеризуется наличием особо функционирующего дейксиса – моделируемой в произведении системы координат. Дейктические категории в речи привязаны к исходному дейктическому центру, нулевой точке или
использование языковых выражений и других знаков, которые могут быть проинтерпретированы лишь при помощи обращения к физическим координатам коммуникативного акта – его участникам, его месту и времени [Кибрик 2014].
В ПД читатель также наделяется особой оптикой, перемещаясь по мысленному пространству, конструируемому вокруг origo и отличному от реальности. Описывая это явление, К. Бюлер вводит термин
Важным для анализа поэтического дейксиса является понятие дейктического сдвига в значении резкой смены перспектив указания, что сигнализирует о переключении фокуса восприятия, и такие стратегии, как отстранение, дистанцирование, zooming in, zooming out и т. д. И. И. Ковтунова отмечает особое дейктическое «сгущение», присущее ПД, что сопровождается частотностью дейктических сдвигов [Ковтунова 1986б]. Так, например, многочисленные сдвиги в области персонального дейксиса маркируют физические координаты положения субъекта и указывают на актуальную коммуникативную ситуацию.
Среди ключевых характеристик поэтического дейксиса можно выделить коммуникативные («двойная» поэтическая коммуникация), референциальные (автореферентность сообщения и конструирование координат поэтического мира), структурные (нелинейная структура поэтического текста, формирующая нелинейные связи между языковыми единицами) и языковые (грамматические и лексические средства выражения) свойства.
Понятие метаязыковой рефлексии, или метаязыковой деятельности, реферирует к теории Р. О. Якобсона о функциях языка, в рамках которой он среди прочих обозначил метаязыковую функцию как особого рода «высказывания, ориентированные на код» [Якобсон 1987: 203].
Значимым трудом, заложившим основы широкого понимания такого синонимичного метаязыковой рефлексии понятия, как метатекст, является работа А. Вежбицкой «Метатекст в тексте» [Вежбицкая 1978]. Согласно ее пониманию, метатекст характеризуется диалогическим или комментирующим отношением к основному тексту, иногда выступая в качестве отдельной системы текста. Понятия метатекста и метаязыковой рефлексии разводятся в работе Н. П. Перфильевой, согласно которой предметом метаязыковой рефлексии может выступать как язык в широком понимании (в синхроническом срезе), так и язык определенной языковой личности, тогда как
метатекст – это результат метаязыковой деятельности Говорящего применительно к данному конкретному тексту и его компонентам (частям, высказываниям, словам, фразеологизмам) [Перфильева 2006: 36].
Поэтическая метаязыковая рефлексия получила название «лингвистики поэта» (Н. А. Фатеева) или «поэтической филологии» (Л. В. Зубова, А. Н. Черняков, А. Т. Хроленко). Это явление довольно подробно изучено в лингвистике как на материале разговорного языка, так и на материале художественного дискурса [Блинова 1989; Вепрева 2005; Черняков 2007; Фатеева 2017; Шумарина 2011].
Под метаязыковой рефлексией мы понимаем осознанный выбор субъектом речи языковых средств и способа их организации, в результате чего в фокус помещается план выражения отдельного стихотворения и в более широком смысле – язык и разные типы дискурса. Этот аспект необходимо учитывать при анализе прагматических маркеров, поскольку они участвуют в метапоэтической рефлексии конвенциональной коммуникации, деавтоматизации восприятия и дестереотипизации языковых клише.
В новейшей поэзии метаязыковая рефлексия может выражаться как с помощью нарушения норм употребления и графического выделения прагматических маркеров, так и посредством введения терминов прагматики, например в названии поэмы Р. Б. ДюПлесси «Draft 33: Deixis» или во фрагменте из текста А. Драгомощенко: