Ольга Сиверченко – Нить Ариадны. Как не заблудиться в цифровом лабиринте? (страница 7)

В первой части трагедии мы видим учёного, который перевёл все книги, познал все науки — и понял, что ничего не знает. В отчаянии он заключает сделку. Но настоящий Фауст — не тот, кто ищет удовольствий. Во второй части он строит империю, осушает болота, создаёт новый мир. И именно тогда, когда его проект завершён, он произносит роковую фразу: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!».

Как писал Маршалл Берман, разбирая эту сцену, «сам процесс развития, даже если он преображает пустыню в цветущее пространство, воссоздаёт ту же пустыню внутри самого строителя» [3, с. 67]. Фауст построил мир — но внутри него осталась пустота. Именно эта пустота — расплата.

И вот что важно. Фауст начал свой путь с пустоты. Учёный, перечитавший все книги, познал все науки — и понял, что ничего не знает. Он бежал от этой внутренней пустоты в умственный труд, в сделку с дьяволом, в глобальное переустройство мира. Он осушил болота, построил империю, дал работу тысячам. А в финале, на пике внешнего успеха, его настигла та же пустота. Ничего не изменилось. Пустыня никуда не делась.

Попытка заполнить внутреннее внешним провалилась. И не могла не провалиться.

Это не просто судьба одного литературного героя. Это диагноз целой цивилизации. Фаустовский западный мир не способен заполнить внутреннее опустошение. Он может только одно, превращать пустое место в пустыню. Осваивать, застраивать, оптимизировать — и в результате получать территорию, которая уже не может породить ничего живого. Ничего, кроме новой пустоты.

Опустошение — один из главных, но редко проговариваемых признаков современного общества. Мы чувствуем его как хроническую усталость, как отсутствие желаний, как «всё хорошо, но чего-то не хватает». Мы пытаемся заглушить его потреблением, достижениями, лайками, путешествиями, новыми отношениями. Но пустыня внутри нас не заполняется — она только расширяется.

Фауст хотя бы пытался вырваться за пределы человеческого. Мы замыкаемся в пределе, который сами для себя создали, — в экране смартфона, в бесконечной ленте, в погоне за лайками. Фауст уходил от пустоты души, занимаясь умственным трудом. Мы уходим от неё, скролля TikTok в три часа ночи. Результат один: пустыня остаётся. Плодородной земли, которая могла бы принести новый урожай смыслов, у нас нет. Есть только бесконечное, утомительное, бесплодное движение по кругу.

У Фауста есть близкий родственник — архетип Трикстера (Локи, паук Ананси, славянская лиса-оборотень). Трикстер тоже нарушает запреты, но чаще из озорства или игры, а не ради системного знания [11, с. 48–55].

· Сходства: оба нарушают границы, оба создают «искусственные миры», оба амбивалентны (могут обновить мир или уничтожить его).

· Различия: Трикстер действует локально, через отдельные трюки и проделки. Фауст преобразует мир системно — строит империю, организует труд тысяч людей. Трикстер остаётся вне моральных оценок, существуя «между мирами». Фауст платит душой.

Фауст — это трагический трикстер: он наследует энергию нарушения границ, но направляет её в системное преобразование мира и платит за это внутренней опустошённостью [11, с. 62].

Где мы встречаемся с этими архетипами сегодня?

Например, в фильме «Социальная сеть» Дэвида Финчера Марк Цукерберг — это классический Фауст. Он не просто продаёт дружбу за масштаб. Он заключает сделку, в которой способность к эмпатии и подлинной близости обменивается на абсолютную власть над архитектурой социальных связей. Финальный кадр фильма — Цукерберг, один в пустой комнате, бесконечно обновляющий страницу девушки, которая его отвергла, — это не просто одиночество. Это - пустыня внутри строителя [3][20].

Другой пример, уже из жизни, а не из кино — Илон Маск. Он — чистый Трикстер, но с амбициями Фауста. Покупает Twitter, переименовывает в X, рушит правила, увольняет половину сотрудников, возвращает заблокированных, вводит платную верификацию. Он действует как Локи: ради хаоса, ради игры, ради того, чтобы посмотреть, что будет. Но в отличие от классического Трикстера, ему мало локальных трюков — он хочет перестроить сеть под себя. И платит за это не душой (как Фауст), а репутацией и деньгами рекламодателей. Трагикомический Трикстер цифровой эпохи [36].

Отличие Фауста от нас с вами в том, что он если не знал, чего хотел, то хотя бы искал. Мы же часто действуем автоматически, не отдавая себе отчёта. Мы — поздние Фаусты: продаём не душу, а внимание; не за знание, а за удобство. Наша сделка совершается не в кабинете алхимика, а в тот момент, когда мы соглашаемся на cookies, не читая условий. Когда поддаёмся соблазну «ещё одного видео». Когда ставим телефон на зарядку у кровати — чтобы первым делом с утра проверить уведомления. Бесконечная лента — механическая реализация фаустовской неугомонности, где нет конечной точки. Уведомление — укус Мефистофеля, напоминающий, что мир не стоит на месте, а значит, ты не имеешь права остановиться [5][13][20].

2.3.3. Прометей и первая технология двойного назначения

В греческом мифе Прометей — благодетель человечества. Он видит, как жалки люди в холодных пещерах, как коротки их жизни без знания и ремесла. Он крадёт у богов огонь, приносит его людям — и запускает цивилизацию. Металлургия, гончарное дело, мореплавание, письменность — всё это становится возможным благодаря огню Прометея.

Расплата следует немедленно. Зевс приказывает приковать Прометея к скале, и каждый день орёл прилетает клевать его печень. Печень отрастает за ночь — и орёл возвращается. Бесконечная пытка за бесконечный дар.

Классическая версия мифа рисует Зевса тираном, карающим добро. Но есть нюанс, который обычно опускают. Зевс — не просто мстительный бог. Он знает людей. Знает их природу: жадность, жестокость, способность обращать во зло любое благо. Зевс понимает, если дать человеку огонь — он построит не только дом, но и оружие. Он создаст не только лекарство, но и яд. Он обогреет пещеру — и сожжёт соседнюю деревню.

Зевс наказывает Прометея не потому, что тот нарушил запрет. А потому, что тот не понял главного, знание без мудрости — не дар, а проклятие.

Сегодня мы переживаем второе похищение огня. Генеративные нейросети, big data, алгоритмы, социальные платформы — всё это огонь. И титаны, которые несут нам этот огонь, говорят то же самое, что говорил Прометей: «Это сделает вашу жизнь лучше. Это освободит вас от рутины. Это ускорит развитие».

Как и в древней истории, расплата приходит не сразу. Разработчики ИИ разводят руками: «Мы сами не знаем, как эта модель принимает решения, но она работает». Инженеры социальных сетей оптимизируют алгоритмы вовлечённости — и получают пандемию тревоги и депрессии. Создатели нейросетей мечтают об искусственном общем интеллекте — и не могут гарантировать, что он не решит избавиться от человечества как от «проблемы».

Прометей принёс людям огонь. И огонь действительно улучшил их жизнь — но и породил новое оружие, новые войны, новые способы уничтожения себе подобных. Зевс знал человеческие пороки и пытался предотвратить катастрофу, заперши дар в олимпийской клетке. Был ли он неправ? Или он просто понимал то, что Прометей предпочёл не замечать, что человек не готов к тому, что не в силах контролировать?

Сегодняшние прометеи — разработчики ИИ, архитекторы платформ, инженеры алгоритмов — несут нам огонь. Мы, как и древние люди, можем употребить его во благо или во вред. Вопрос не в том, чтобы остановить прогресс. Вопрос в том, чтобы, в отличие от Прометея, признать, что огонь обжигает. И если не научиться управлять пламенем, пожару всё равно, кто был прав — Зевс или Прометей.

Пока же мы действуем как классический трагический герой, сначала получаем дар, радуемся, а потом с ужасом обнаруживаем, что не в силах справиться с последствиями. Тревога, потеря приватности, эрозия смыслов, одиночество в толпе — это не сбои системы. Это плата за огонь, который мы не научились контролировать.

Прометей — служит нам напоминанием, что знание без мудрости не свобода, а новое проклятие. Разница между огнём древних и сегодняшним ИИ только в масштабе будущих последствий. И в том, что Зевса, который мог бы остановить нас, рядом больше нет.

2.4. О чём эта книга говорит, а о чем – нет.

Прежде чем двигаться дальше, я хочу сделать паузу. Эта книга построена на параллелях. Я провожу линии между древними мифами и цифровыми платформами, между иезуитами и корпорациями, между Коминтерном и алгоритмами. Важно, что я не утверждаю, что одно «породило» другое. Нет тайной нити из критского лабиринта в дата-центр Google. История так не работает. Я утверждаю другое, у этих объектов есть структурное сходство. Сходство в том, как организована власть, как собирается и распространяется информация, как требуют лояльности и наказывают за её отсутствие [18][26].

Сходство — не тождество.

Я не утверждаю, что мифы предсказали цифровую эпоху. Мифы описывают вечные конфликты, которые остаются, пока остаётся человеческая психика.

Я не думаю, что всё в современном мире сводится к этим схемам. Реальность сложнее. Существуют горизонтальные, доверительные, децентрализованные сети. Я просто выбрала фокусом те структуры, которые оказались наиболее влиятельными и не всегда до конца осмыслены [39–44].