Ольга Шумяцкая – Комедия дель арте (страница 9)

— Добро пожаловать! — говорит он на чистом итальянском языке, и я издаю громкий стон.

Вы знаете, что такое бельканто? Нет? Вы не знаете, что такое бельканто? Тогда я вам сейчас скажу. Бельканто — это то, что я только что услышала. Я смакую каждый звук. Губы мои шевелятся. Глаза закатываются. Я счастлива.

— Иди, иди, поторапливайся! — И Мурка толкает меня к лестнице. — Интересно, у них в номерах душ имеется? — ворчит она.

Я иду. Поторапливаюсь. Спотыкаюсь на каждой ступеньке. Сзади портье тащит наши чемоданы. Я чувствую спиной каждое его движение.

Душ в номере имеется. Также имеются раковина, унитаз и даже биде, что очень радует моих девиц. Но я не замечаю этих чудес цивилизации. Я падаю на кровать и устремляю глаза в потолок.

— Ой, де-евочки! — мечтательно выпеваю я. — Что я вам скажу!

— Господи, ну что ты можешь сказать! — отвечает Мурка. — Втюрилась в своего Чиполлино, вот и весь разговор.

— Почему Чиполлино? — Я приподнимаюсь на локте. Логика Мурки иногда ставит меня в тупик.

— Потому что это типичное общество «Трудовые резервы». Наверняка где-нибудь имеется дядюшка Тыква и подружка Редиска. Узнаю твой вкус, дорогая.

Мурка — сплошная язвительность. Сзади Мурки скачет Мышка.

— Ага, ага, Чиполлино. Ага, ага, «Трудовые резервы». Ага, ага, вкуса у нее никогда не было, — услужливо поддакивает Мышка Мурке.

Они всегда найдут, что бы такого гадкого мне сказать.

Что касается вкуса, то я полюбила Чиполлино совсем не за его трудовое прошлое, а за прекрасное настоящее. Я полюбила Чиполлино как предмет в пространстве. Как экспонат в музее восковых фигур. Как выставочный экземпляр в палате мер и весов. Как грезу, нашедшую неожиданное воплощение в реальности. Но, кажется, я что-то увлеклась. Кстати, трудовое прошлое у моего Чиполлино имелось, и еще какое. Но об этом — позже.

Между тем Мышка начинает тихую склоку с Муркой. В номере всего одна кровать. Правда, двуспальная. Но — одна! Мурка занимает правую половину. Я уже плюхнулась на левую. Куда деваться бедной Мышке — решительно неизвестно. Мышка ноет. Мышка обвиняет Мурку в том, что она эгоистка, думает только о себе, не заботится о подругах и сняла неправильный номер, в котором ей, Мышке, нет места, что ей вообще нет места в нашей жизни…

Мурка отвечает в том смысле, что хорошо бы Мышке немедленно заткнуться, потому что иначе она, Мурка, ни за что не отвечает, а особенно за то, что Мышке достанется та складная кровать, которую Мурка для нее запланировала. Мышка продолжает ныть, что на раскладушку не ляжет, потому что у всех кровать как кровать, а у нее всегда все самое худшее по остаточному принципу. Мурка отвечает в том смысле, что если Мышка не ляжет на раскладушку, то ляжет на пол, потому что она, Мурка, снимет с себя всякую ответственность за нашу личную безопасность и не станет звонить Чиполлино и требовать дополнительную кровать для Мышки. В этом месте она делает паузу, после чего настоятельно просит Мышку не болтаться под ногами и заняться багажом.

Мышка начинает распаковывать чемоданы. Она небрежно кидает в шкаф мои маечки и джинсы, потом тщательно раскладывает на полках свою посуду, утюг, паяльную лампу, три мотка шерсти, пульт дистанционного управления для телевизора, запасные пакеты для пылесоса и 6 килограммов лекарств. Складную металлическую капельницу она пристраивает в угол. Потом отступает на шаг назад и любуется проделанной работой.

— Вот так! — говорит Мышка, и в голосе ее чувствуется удовлетворение хорошо поработавшего человека. — Теперь не пропадем! — и открывает последний чемодан.

Дикий крик ужаса оглашает итальянские окрестности. Мы бросаемся к Мышке. Мышка стоит над чемоданом. Рот ее распахнут. Глаза вытаращены. Она поднимает слабую руку и вяло показывает на чемодан.

— Это не я! Это не я! Он сам! — бормочет Мышка.

Кто «он»? Что «сам»? Чемодан «сам»?

Мы с Муркой смотрим вниз, туда, куда указывает Мышкин палец. Потом мы смотрим друг на друга. Потом снова вниз. Потом мы пожимаем плечами. Потом мы говорим: «Ого!» Потом Мурка устремляет взгляд на Мышку. Мышка бледнеет.

— Где мои вещи, Мышь? — тихо, но грозно спрашивает Мурка.

— Я не брала! Я не брала! Честное слово, не брала! Они мне велики! — истерически кричит Мышь.

Лучше бы она этого не говорила. Мурка багровеет.

Я сажусь на корточки и внимательно рассматриваю то, что лежит в чемодане. В чемодане лежит: бритвенный станок, помазок, распечатанная пачка презервативов, русский «Плейбой» с Валентиной Толкуновой на обложке, три пары мужских трусов (в цветочек, в кружочек и красные, с серпом и молотом) и бутылка водки, завернутая в газету «Советская Россия». На дне притулились три разноцветные бумажки, Я беру их в руки. Это сувенирные купюры, раскрашенные акварелью и купленные, по всей видимости, в ларьке на Старом Арбате. Десять красненьких рублей с Лениным. Пятьдесят синеньких рублей с Ельциным. Сто зелененьких долларов с Путиным. На бумажках — совершенно безграмотные стишки. «В борьбе за правое за дело валюта наша уцелела!» — значится на синенькой. «Купи родного президента заместо ЦРУ агента!» — советует нам зелененькая.

— Спокойно, Мура! — говорю я. — Мышь ни при чем. Это чужой чемодан. Видимо, мы его случайно стащили с транспортера. Кстати, чемодана у тебя вообще не было.

Мурка задумывается.

— А рюкзак? — наконец спрашивает она. — Где мой рюкзак?

Мы бросаемся искать рюкзак. Мы заглядываем во все углы, которых в этой конуре не так уж много, мы залезаем под кровать, в шкаф и за батарею. Мы бежим в ванную, перебираем баночки на полке и суем голову в биде. Рюкзака нет. Мурка в изнеможении плюхается на кровать.

— Ну все, девки! — говорит она и хлопает себя ладонями по коленям. — Я без альпенштока! — И по ее тону ясно, что это действительно все. Жизнь кончена.

— Спокойно! — Я беру Мурку за руку и тихонько поглаживаю, чтобы успокоить. — Только без паники! Давайте рассуждать. Мы выходили последними и взяли то, что осталось на транспортере. А остался там чужой чемодан. Значит, кто-то взял наш рюкзак. Скорее всего, хозяин чемодана.

— Как можно перепутать рюкзак с чемоданом? — кричит Мурка. — Он что, идиот?

Я смотрю на бутылку водки, завернутую в газету «Советская Россия».

— Можно, Мура, можно, — с печальной мудрой улыбкой говорю я. — Ты же сама не заметила, как схватила чужие вещи!

Мурка вскакивает с кровати и натягивает бутсы, которые уже успела скинуть. На голову нацепляет защитный шлем.

— Немедленно вылетаем домой! — командует она. — Ни на секунду не останусь в стране, где на таможне иностранным гражданам подсовывают чужие мужские подштанники! Я, между прочим, представитель великой державы!

Я начинаю сердиться. Вся эта Муркина ахинея кажется мне совершенно неконструктивной.

— Рюкзак надо искать! — назидательно произношу я. — А не ерунду пороть! И хозяина чемодана было бы недурно найти.

Мурка задумывается. Она шарит по карманам и выуживает на свет крошечный диктофончик.

— Какое счастье, что я не сунула его в рюкзак! — говорит она. — Идем общаться с Чиполлино. Пусть даст телефон аэропорта.

— А диктофон зачем? — пищит забившаяся в угол Мышка, которая до сих пор чувствует себя виноватой, хотя не виновата решительно ни в чем.

— А мы его запишем на диктофон, и потом Мопс нам переведет. Она же знает итальянский, — отвечает Мурка. — С голоса все равно ничего не понять.

— Ты что, всех будешь записывать на диктофон?

— Ага, — говорит Мурка. — Всех.

— Ты знаешь, — осторожно говорю я. — Мне кажется, это сильно затруднит наше продвижение в народ. Лучше общаться по-английски. Или жестами.

— Так мы вообще никуда не продвинемся! — Мурка уже начинает сердиться. — Ты в Италии? Ну, и говори по-итальянски!

И она бежит вниз по лестнице к Чиполлино.

— Мура! Ты же тоже в Италии! — кричу я ей вслед, намекая тем самым, что она вполне может сама изъясняться по-итальянски. Без моей помощи.

Но Мурка уже далеко внизу. Мы с Мышкой догоняем ее у стойки ресепшна. Она сует диктофон прямо в рот Чиполлино и что-то быстро тараторит по-русски. Я улавливаю только слово «чемодан». Чиполлино слушает благосклонно и еще более благосклонно поглядывает на диктофон. О, как он хорош! Наконец Мурка затыкается. Чиполлино откашливается, отставляет в сторону ногу, откидывает назад голову, встряхивает черными кудрями и выставляет вперед руку. Потом складывает ладошку лодочкой, как обычно делают оперные певцы, будто просят милостыню, открывает рот и… начинает петь. «О соле, о соле мио!» — надрывается Чиполлино, и ему вторят все окрестные коты. «Все ясно, — обреченно думаю я. — Типичный итальянец!»

— Но! Но «соле мио!» — орет Мурка.

Чиполлино замолкает и обиженно смотрит на нее.

— Че-мо-да-но! — раздельно произносит Мурка. Потом думает и добавляет: — Чемодуччи! — еще думает и еще добавляет: — Фьють!

И пробегается туда-сюда по стойке указательным и средним пальцами прямо перед носом Чиполлино, демонстрируя тем самым, как чемодан дал деру.

— О! — говорит Чиполлино и снова откашливается.

Я чую неладное.

— Фигаро здесь! — запевает Чиполлино и тоже пробегается по стойке указательным и средним пальцами. — Фигаро там! — и пробегается в другую сторону.

В принципе, ему это по теме, но Мурка недовольна. Тут надо сказать, что поет Чиполлино чудовищно. При всей моей любви к нему, я констатирую: ничего более чудовищного я в жизни своей не слышала.