Ольга Шумяцкая – Комедия дель арте (страница 8)

Тут Мурка делает мощный рывок и выталкивает Мышку в зону паспортного контроля. Мышка тут же начинает бояться паспортного контроля. Ей кажется, что она пытается нелегально перейти границу с чужим паспортом. К окошку она подползает в полуобморочном состоянии. Мурка, видя, что дело пахнет керосином и что Мышка сейчас сдастся властям, твердо чеканя шаг, подходит к ней и берет под руку.

— Вдвоем нельзя! По одному! — говорит девушка в окошке.

— Это — со мной! — чеканит Мурка, и в голосе ее слышится металл.

Девушка сникает. Она берет оба паспорта и начинает их разглядывать.

— Куда летите? — спрашивает она.

Мышка обвисает на руках у Мурки. Она думает, что это допрос.

— В Италию, — честно отвечает Мурка.

— С какой целью? — спрашивает девушка.

Мышка издает предсмертные хрипы.

— Ни с какой! — честно отвечает Мурка.

Девушка шлепает им два штампа и отпускает на свободу.

За кордоном Мышка окончательно ослабевает от пережитого стресса и начинает сползать по стене. Мы подволакиваем ее к креслу, сажаем и покупаем чашку кофе с коньяком.

— Запомни, Мыша, — назидательно говорит ей Мурка, — если тебя все-таки заметут на итальянской границе, ни в чем не признавайся!

— В чем не признаваться, Мура? — блеет Мышка.

— Ни в чем! Поняла?

Мышка кивает, глядя на нас пьяными коньячными глазами.

В самолете мы усаживаем Мышку посередине — чтобы не сбежала. Я сижу с краю, Мурка — у окна, чтобы наблюдать за полетом. Мало ли куда завезут. На Мышке лица нет. Вернее, есть, но почему-то бледно-зеленого цвета. Мышку сильно мутит после коньячных инъекций. Она отказывается от обеда, и Мурка решает, что может ради подруги сделать все, даже съесть ее обед. Она так и говорит: «Ну, чего не сделаешь ради подруги!» Как будто Мышка ее о чем-нибудь просила.

— Мура! — говорю я и предостерегающе поднимаю руку. — Фигура!

— А, ерунда! — беспечно отмахивается Мурка. — В Италии похудею. На макаронах.

Это заявление заставляет встрепенуться даже Мышку, которая позиционирует себя как без пяти минут покойник. Мы с тревогой смотрим на Мурку.

— Вы что, не знали? — удивляется она. — Макароны очень способствуют похуданию. Мартина Навратилова перед самыми ответственными матчами переходила на макаронную диету, чтобы набраться сил. В газетах писали. Главное, чтобы макароны были из жесткой пшеницы и без всего.

— Из твердой, — машинально поправляю я. — А без чего — без всего?

Мурка начинает загибать пальчики.

— Без масла. Без мяса. Без рыбы. Без супа. И главное, без хлеба.

Мышка выслушивает этот перечень и заявляет, что ее сейчас стошнит.

— Иди отведи ее в туалет! — приказывает мне Мурка с куриной ногой в пасти. — Я пока доем. Твою тоже съесть? — И она тянет лапочку к моему подносу.

— Нет, Мура, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие, — мою есть не надо. Я сама ее съем. Если вернусь.

С Мышкой на привязи я тащусь в туалет. Запихиваю ее в кабинку. Мышка издает сдавленные звуки, но я не вслушиваюсь. Я думаю о своей куриной ножке. Увижусь ли я с ней, когда вернусь на место? О ножка! Любимая!

Ножка меня не дождалась.

Мурка сидит, облизываясь. На губах ее играет плотоядная улыбка. В желудке у нее уютно устраиваются три куриные ноги. Подносы уже унесли.

— Совершенно себя не щажу, — говорит Мурка, похлопывая себя по набитому животику, и добавляет: — Ради вас.

И вытаскивает из кармана компас. Мурка собирается следить за курсом самолета. В том смысле, что не отклонились ли пилоты без ее, Муркиного, ведома от нужного курса. Пилоты отклонились. Стрелка компаса дергается и ползет вправо.

— Та-ак! — тянет Мурка. — Доигрались! За рулем чайники! Едем совершенно не туда.

— Не за рулем, а за штурвалом, — поправляю я. — И не едем, а летим. Может быть, разворачиваемся. Тебе это не приходило в голову?

— Разворачиваемся? В каком смысле разворачиваемся? — В голосе Мурки слышны первые раскаты назревающего скандала. Мурка хмурится. Мурка никому не даст спуска. Мурка страшна в гневе. А сейчас Мурка гневается. — Обратно, что ли, летим?

— Разворачиваемся — в смысле ложимся на другой курс.

— Вот именно! На другой курс! — И Мурка начинает подниматься. — На какой это другой курс мы ложимся? Не знаю никакого другого курса! У меня лично курс на Венецию! Надо немедленно идти в кабину и требовать объяснений!

И Мурка пытается переползти через Мышку. Но через Мышку фиг переползешь. Мышка лежит в кресле практически бездыханная, а у Мурки не та комплекция, чтобы протиснуться между Мышкиными коленями и спинкой переднего кресла. Собственно, именно это — слабое здоровье Мышки и внушительная комплекция Мурки — спасло наш рейс. Мурка не добралась до кабины. Мурка застряла. Она застряла так прочно, что даже настоятельная просьба стюардессы занять свое место, привести спинки кресел в вертикальное положение и пристегнуться не возымела никакого действия. Всю посадку Мурка провисела между Мышкиными коленями и спинкой переднего кресла, страшно ругаясь на все авиакомпании в мире, которые делают такие узкие проходы.

Мы благополучно приземлились. И все пассажиры так же благополучно вышли из самолета на летное поле, где их ждали автобусы. Только нас никто не ждал. Наоборот, это мы ждали. Мы ждали, когда придет механик и выколупает Мурку. Механик пришел, стамеской отжал Мурку от спинки переднего кресла, просунул в щель руку и выдернул Мурку наружу. Мурка отряхнулась, посмотрела на нас сверху вниз и сказала:

— Ну, чего сидите? Ночевать тут собираетесь? Я лично вас ждать не буду!

И пошла на выход.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой появляется первый герой романа, а Мурка многое теряет, но при этом не теряется

Итальянскую таможню мы проходим без приключений. Выходим на улицу. Пассажиры нашего рейса уже успели разъехаться по своим отелям. Площадка перед аэропортом пуста. Только вдалеке маячит одинокое такси. Мурка подбегает к такси, стучит в стекло и кричит:

— How much?

Мурка свято верит, что слова «how much» — та универсальная отмычка, с помощью которой в любом конце света можно открыть сердца и официантов, и таксистов, и портье, и продавцов. Надо только крикнуть погромче «how much?» и ткнуть пальцем в нужный предмет. Что она и проделывает сейчас. Она тычет пальцем в такси, как будто собирается его купить. Однако таксист прекрасно ее понимает. Он берет бумажку и пишет: «30». Что означает: «30 евро». Много это или мало — мы все равно не знаем, поэтому безропотно залезаем в машину. Через десять минут таксист паркуется у довольно заштатного отельчика. Отельчик расположен в одном из подъездов жилого дома. Звезды две, я думаю.

Место, куда нас привезли, называется Местре — континентальная часть города, расположенная вдали и от каналов, и от достопримечательностей, и от добропорядочных туристов. Пока шофер выгружает наши чемоданы, я делаю Мурке знаки глазами: мол, что за богадельня? От тебя такого не ожидала. Мурка в ответ тоже лупает глазами и показывает на Мышку. Мышка суетится вокруг шофера и пересчитывает вещи. Она все равно нас не слышит и не видит.

— Это я специально, — шепчет Мурка, не разжимая губ. — Чтобы не травмировать Мышь. Представляешь, что бы с ней было в пятизвездочном отеле?

Я представляю. И внутренне соглашаюсь с Муркой. Мышка в пятизвездочном отеле — это Золушка, не успевшая вовремя уйти с бала и застуканная мачехой. Мышка в пятизвездочном отеле — это обеспеченный нервный стресс с последующим обмороком. Мышка в пятизвездочном отеле — это «Ой, я боюсь позвать горничную, потому что она такая важная, а я в платье тысяча девятьсот семьдесят седьмого года фабрики «Большевичка» и башмаках «Красный скороход»!».

Все-таки Мурка молодец. Это только с виду она черствая и бесчувственная, а внутри — мягонькая, как разогретая булочка. Мурка, а не я догадалась позаботиться о Мышке и пощадить ее чувства, особенно комплекс неполноценности, который у Мыши больше ее аристократического носа. Мурка, а не я догадалась создать ей нормальные условия в непривычных обстоятельствах. Мурка, а не я догадалась облегчить ей стресс от выезда за границу. Я чувствую, как слезы умиления просятся наружу из моих глаз.

— Опозорит, потом стыда не оберешься, — бурчит Мурка где-то сзади, и слезы мои тут же высыхают.

На улице Мышка с криком: «Я сама, да что вы, не затрудняйтесь!» — выдирает чемоданы из рук шофера.

Мы входим в холл. Холл крошечный — два на два, как тюремная камера. В холле — стойка. За стойкой — портье.

О!

И еще раз: О! О! О!

С большой буквы.

Я не буду описывать портье. Просто не смогу. Просто нет таких слов в великом и могучем русском языке, которые могли бы выразить эдакую красоту. Скажу только: у него фигура — как равнобедренный треугольник, поставленный на вершину. А я очень падка на такие именно фигуры, потому что Большой Интеллектуал в этом смысле не очень меня балует. Портье смотрит на нас, и в его прекрасных глазах светится доброта, ум, честь и совесть. Все это там же, в глазах, смешивается и изливается на нас пленительным коктейлем, от которого можно потерять собственные ум, честь и совесть. Если они есть.

— Что стоишь как дура! Закрой рот! — говорит Мурка и пихает меня в бок.

Совершенно оглушенная, я протягиваю портье паспорт. Он берет паспорт и улыбается мне — мне, только мне, мне одной! — чарующей улыбкой.