Ольга Шумяцкая – Комедия дель арте (страница 11)
В воскресенье вечером — это очень важно, что именно в воскресенье вечером, а не, предположим, в понедельник утром, потому что в понедельник утром каждый дурак начинает новую жизнь, а в воскресенье вечером — поди поищи, — так вот, в воскресенье вечером он вынул из кладовки старый рюкзак, бросил туда банку тушенки, банку сгущенки, пару носков, а бритву класть не стал. Хватит уже, набрились! И ушел Чиполлино в лучшую жизнь. Корявой стезей первооткрывателя и бунтаря он упорно двигался к персональному светлому будущему. Позади остались обиды и унижения. Белизной чистого листа сияла впереди неизвестность. «Фигаро — здесь, Фигаро — там!» — голосил Чиполлино, опьяненный воздухом свободы, и никто ему не перечил.
— Ничего, ничего! — бормотал он. — Мы еще себя покажем! Мы еще споем! Мы еще оперы петь будем, коров пасти! Мы еще кого-нибудь спасем! Или замочим! Мы еще киллерами станем! Вы у нас еще попляшете!
Он добрался до ближайшей железнодорожной станции, сел в поезд и поехал вдаль. В поезде Чиполлино долго вглядывался в темноту за окном, ловя в глазную сетчатку свет мелькающих фонарей. А потом уснул. Он спал, и голову его туманила мечта. Мечта была столь осязаема, что Чиполлино вытянул вперед руку, растопырил пальцы, пошевелил ими и попытался ее ухватить. Но ухватил лишь кусок шершавой ткани. Он открыл глаза. Перед ним стоял небритый мужик в форменном кителе.
— Вставай, дружок! — сказал мужик. — Приехали!
— Куда приехали?
— Домой, куда ж еще?
— Как домой? Я наоборот… Я из дома.
— Понятное дело, из дома. Я бы и сам из дома… От жены, от детей. Давай, давай, подымайся! Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны!
— А вы откуда знаете, что мне здесь выходить?
— Так где сел, там и выйдешь. Я тебя сразу приметил. Конечная это. Конечная станция кольцевой ветки итальянской железной дороги.
И Чиполлино вышел.
С тех пор он никуда из своего городка не отлучался, только на ночные дежурства в гостиницу. А папа успокоился и теперь готовит для работы «дедушкой» своего младшего внука, которому недавно исполнилось два года.
…Мы просидели с Чиполлино почти всю ночь. Он говорил, я слушала. Видно было, что у него нет родной души, которой он мог бы открыться. Под утро я тихо поднялась и пошла к себе в номер. Тихо открыла дверь, тихо вошла.
Мышка встрепенулась на своей раскладушке.
— Тихо, Мыша, это я! — сказала я шепотом.
Мышка рухнула обратно. Раскладушка крякнула и сложилась пополам. Мышка осталась внутри. Наружу торчала только одна нога и одна рука. Мышка барахталась в раскладушке, издавая сдавленные звуки, похожие на те, что она издавала в туалете самолета.
Мурка подняла от подушки всклокоченную голову.
— Я же просила! — недовольным голосом произнесла она.
— Вставай, Мурка, Мышку надо спасать! — сказала я и начала вытягивать Мышкино тельце из-под обломков раскладушки.
Мурка выползла из-под одеяла и встала рядом. Потягиваясь и зевая, она следила за моими манипуляциями. Потом почесала толстенький бочок и отправилась обратно в постель.
— Первый день Помпеи! — пробормотала Мурка и издала долгий храп.
Звучало это зловеще.
СЦЕНА ПЯТАЯ,
в которой Мурка начинает искать рюкзак, а Мышка начинает завидовать Мурке
Утро понедельника — не лучшее время для начала активного отдыха, но выбирать не приходится.
Мы встаем рано с намерением быстренько подкрепиться йогуртами и кофе и бежать в аэропорт спасать Муркин рюкзак. Однако непредвиденное препятствие обнаруживается на нашем пути. Мурке совершенно нечего надеть. То есть в чем-то она, разумеется, приехала, и это что-то, а именно: камуфляжные штаны, рубаха защитного цвета, пробковый шлем и бутсы — сейчас располагается в шкафу. Но дела это не меняет. Я повторяю: Мурке совершенно нечего надеть! Прошу отнестись к этому заявлению с пониманием. Два дня подряд Мурка в одном и том же не ходит. А в рюкзаке у Мурки, кроме туристического снаряжения и всякой ерунды вроде ватника и тренировочных штанов, были припасены брюки от Версаче, блузка от Кензо, сарафан от Макс и Мара, юбка от Лауры Бьяджотти, вечернее платье от… Плюс два кило косметики и парфюма, щипцы для выдирания бровей и мягкая игрушка «Медведь обыкновенный».
Все это — кроме «Медведя обыкновенного», который был предназначен для уюта, — планировалось применить для потрясения основ итальянской государственности. Мурка намеревалась нахально заигрывать с итальянскими карабинерами и морально их разлагать посредством прыжков, ужимок и махания толстыми лапами, сверкающими сквозь прорези в юбках. И вот — такой облом. Ни тебе юбок, ни тебе лап. Одни камуфляжные штаны, да и те надеванные.
Мурка вне себя. Ее здравого смысла хватает только на то, чтобы крепко выругаться. Мы с Мышкой делаем вид, что не слышим, и тихонечко собираемся себе на завтрак. Мурка стоит посреди комнаты, завернувшись в одеяло, и смотрит на нас. Мы натягиваем брюки. Вдруг Мурка делает шаг вперед, хватается за Мышкины брюки и тянет их к себе. Мышка ойкает и тоже тянет брюки к себе. Так они стоят и в полном молчании перетягивают брюки. Но Мурку фиг перетянешь. Особенно Мышке в этом смысле надеяться не на что. У нее с Муркой разные весовые категории. Мышкины пальчики слабеют, и она выпускает брюки из рук. Мурка издает победный клич и сует ноги в Мышкины брюки. Брюки застревают на уровне колен. Мурка дергает брюки вверх, но они — если в данном случае можно так выразиться — сидят как влитые.
Мурка стягивает брюки, кидает их в угол и устремляет свой взгляд на меня.
— Нет, Мура! — твердо говорю я.
— Да! — так же твердо отвечает она.
— Ты не влезешь! — твердо говорю я.
— Влезу! — так же твердо отвечает она.
Я пожимаю плечами и лезу в шкаф. В отличие от Мышки, у меня есть вторая пара брюк.
— Разорвешь — убью! — говорю я и бросаю ей брюки.
Мурка запрыгивает в брюки. Брюки застревают на уровне попы. Мурка дергает их вверх, но брюки не поддаются. Мурка падает на кровать.
— Черт-те что! — говорит она страдальческим тоном. — Черт-те что творится у вас с размерами! — В этом месте мы с Мышкой недоуменно переглядываемся. — Разве нельзя так, чтобы одни штаны надевать на одну ногу, а другие — на другую?!
— Нельзя, Мура! — отвечаем мы хором.
В этом мы с Мышкой непреклонны.
— Ну, хорошо… — вздыхает Мурка. — Тогда придется взять чужое. Хоть мне это глубоко противно!
С видом великомученицы она выволакивает на середину комнаты чужой чемодан и начинает в нем рыться. Кроме пачки неиспользованных презервативов, мужских трусов и бутылки водки, завернутой в газету «Советская Россия», в чемодане обнаруживается кой-какая одежонка. Мужские брюки (размер 52, рост IV) и две рубашки с окружностью воротничка 46 см. Мурка натягивает брюки и заправляет в них рубашку. Брюки немножко подволакиваются по полу, но Мурку это не смущает. Она бодро загибает штанины. Рукава рубашки чуть-чуть не достают до колен, но для Мурки это мелочи. Она подгибает и рукава. Пока она проделывает эти операции, брюки съезжают с того места, где у нормальных людей обычно расположена талия, и зависают под Муркиным брюшком, как альпинист под скалой. Брючины опять сползают на пол. Мурка бодро их заворачивает.
— Мура! — говорим мы. — Сверху!
— Ах! — отвечает Мурка. — Мне же все всегда велико! — и тянет брюки к подбородку.
Мышка протягивает ей пояс от своего любимого зеленого ситцевого халата. Мышка все подпоясывает этим пояском. Мурка берет поясок и завязывает брюки под мышками.
— Готова к завтраку! — объявляет она и распахивает дверь в большой мир.
Помахивая зеленым ситцевым хвостиком, мы спускаемся в комнатку, которая в этом отеле носит гордое название «ресторан» и в которой по утрам подают кофе, крекеры и 20-граммовые корытца с джемом. А ничего другого здесь не подают, потому что никакое другое питание тут не предусмотрено. Мурка выдувает три чашки кофе со сливками и чудовищным количеством сахара — для питания мозга. Мышка, озираясь по сторонам и дико вращая глазами, прячет в сумочку две упаковки крекеров. Она планирует съесть их днем и таким образом сэкономить на обеде. Вид у нее при этом такой, будто она по крайней мере ограбила ювелирный магазин.
После завтрака мы вместе с чемоданом волочемся в аэропорт. В аэропорту нас встречают неласково. Можно сказать, нас там не ждали. Ни с чемоданом, ни без. Ощущение такое, что мы со своим чемоданом сильно мешаем бесперебойному вылету и такому же бесперебойному прилету воздушных лайнеров. Нас гоняют из кабинета в кабинет, и мы покорно бродим по этим кабинетам, как три вьючных ослика. Чемодан при ближайшем знакомстве оказывается на редкость тяжелым. Вроде и вещей немного, а поди потаскай! Даже Мурка как-то сникает. Ей уже не терпится расстаться с этим опостылевшим предметом обихода, она даже согласна оставить им там в аэропорту в безвозмездное и безвременное пользование свой рюкзак, лишь бы оттуда уйти. Мы с Мышкой начинаем питать робкую надежду на скорое прощание с чемоданом.
И тут один из чиновников необдуманным словом рушит все наши чаяния. Он в грубой, неказистой форме предлагает Мурке то, к чему она сама почти готова. Он не знает, что с Муркой надо осторожно, ласково надо с Муркой, нежно и заботливо. Он не знает, что Мурке ничего нельзя приказывать, а также — указывать, предлагать, заставлять, советовать и настаивать на своем. С Муркой надо деликатно. С Муркой надо так: выслушать, чего она хочет, и радостно согласиться. Но чиновнику это невдомек, и потому он брякает, не подумав.