Ольга Шумяцкая – Комедия дель арте (страница 31)
— Но-но! — грозно говорит Мурка. — Тут вам не чехарда!
И тут приходит спасение. В толстой каменной стене я вижу малюсенькую дверку. Мы толкаем дверку и оказываемся внутри купола, на узкой галерее, которая опоясывает его по периметру. Мы кладем Мышку на деревянные мостки галерейки и оглядываемся. Галерейка висит прямо под потолком, довольно живенько расписанном сценами Страшного суда.
— Полежи. Отдохни. На картинки полюбуйся, — советуем мы и продолжаем восхождение.
Чудна Флоренция при ясной погоде с высоты птичьего полета. Черепичные крыши. Балкончики, усеянные цветами. На том берегу реки привольно раскинулись на холмах кипарисы и оливы. Если вы когда-нибудь видели картину под названием «Джоконда» и если заглядывали этой Джоконде за спину, так вот, там точно такие же окрестности.
Я делюсь с Муркой своими наблюдениями. Мурка кивает.
— Я тоже замечала, что на многих картинах нарисованы пейзажи, — важно говорит она. — Вот, к примеру, «Мишки в лесу». Там, кроме мишек, еще нарисован лес.
Мурка знает, что такое пейзаж. А вы как думали! И мы начинаем спуск. Мышку мы застаем живой. Правда, не вполне. Фактически под этим куполом Брунеллески мы чуть не потеряли ее как физическую величину. Она лежала на мостках, и над ней со страшными гримасами на мордах черти варили грешников в котлах. Мышка смотрела на морды и тихо стонала.
— Ты как? — спросили мы, поднимая ее с пола.
— Они… они… — Мышка тянула пальчик к грешникам. — Они так страдают! Как вы думаете, им можно помочь?
Мы с трудом стащили ее вниз. Она упиралась и просилась обратно, чтобы оказать первую медицинскую помощь бедным грешникам. У нее в кармане буквально случайно как раз сейчас оказалась мазь от ожогов.
На улице переминались порыжевшие штиблеты. Чинзано собственной персоной встречал нас на выходе из собора.
— Это еще зачем? — строго спросила Мура. — Зачем он притащился?
— Обе-едать! — проблеяла Мышка.
— Ты, что ли, его позвала? — грозно спросила Мурка. Мышка затравленно кивнула. — И когда успела! Я думала, это мы к нему приглашены, а не он к нам, — довольно резонно заметила Мурка.
Но Мышку тоже не собьешь. У Мышки тоже своя генеральная линия в жизни. Мышка тащит Чинзано в ресторан и заказывает ему супчик, и макаронники, и помидорчики, и кусочек пиццы, и добавочки. За наш счет. Чинзано мнется и смотрит на Мышку тоскливыми глазами. Мышке к таким взглядам не привыкать. Она подзывает официанта и заказывает литровую бутыль домашнего вина.
Мурка сидит с каменным лицом. Я втихаря пересчитываю наличность. У меня в сумке — наша общая касса. Чинзано засандаливает стакан вина и веселеет. Язык его развязывается, руки распускаются. Он обнимает нашу Мышку одной рукой за плечики и, бурно жестикулируя другой, начинает что-то рассказывать. Мышь глядит на него, как кролик на удава.
— Что он говорит? — холодно осведомляется Мурка.
— Говорит, что был знаком с Брунеллески, — старательно перевожу я.
— С тем, что построил купол в тысяча четыреста каком-то году? — еще холоднее осведомляется Мурка.
Чинзано весело смеется и засандаливает еще один стакан.
— Да мы тут в Италии все друзья! — радуется он, и Мышка тоненько смеется в ответ.
— Кушай, милый, кушай! — бормочет она, подливая Чинзано чесночного соуса.
Чинзано кушает. Мурка курит. Я считаю деньги. Наконец Чинзано приканчивает бутыль вина и предлагает нам двигаться к нему в гости. Сам он двигается крайне ненадежно. Мышка поддерживает его под локоток. Мы садимся в автобус и долго едем в неизвестность, пока не доезжаем до окраины города.
Окраина крайне непрезентабельная. Улочки узкие, домишки осклизлые, ребятишки чумазые, тротуары грязные, и белье всюду висит. Мышка чешет за Чинзано, ничего не замечая, но нам с Муркой очень неуютно. Ведь из этого лабиринта еще придется выбираться. К тому же затемно. Наконец мы подходим к старому скособоченному домишке и останавливаемся под окнами.
Мышка лезет в карман и достает листочек с приветственной речовкой. Она планирует войти в дом Чинзано, с выражением декламируя свою речовку. Чинзано задирает небритую морду, открывает щербатый рот и кричит:
— Изабелла!
Одиннадцать чумазых мордах высовываются в окно. Это детки Чинзано. Над ними появляется голова женщины с лицом, похожим на Голгофу. Ой, простите, на Горгону.
— Мы пришли! — заискивающе щебечет Чинзано. — Милая!
Мышка очаровательно улыбается и делает маленький книксен. Женщина раздает мордахам подзатыльники, и они мгновенно исчезают.
Потом женщина внимательно смотрит на Мышку и бросает:
— Сейчас!
Через минуту она появляется снова. Ласково улыбается. Поднимает над головой ведро. Чинзано сторонится с привычным профессионализмом. И на Мышку выливается ушат грязной холодной воды.
— Итальянцы любят выбрасывать за окно всякую дрянь! — комментирует Мурка.
Чинзано срывается с места и бежит в дом успокаивать Изабеллу Львовну. Мышка, горько рыдая, стоит посреди улицы с картофельными очистками на ушах.
— Я думала… я думала… семейный ужин… как у людей… гости… речовку написала! А она! Перед детьми! Что я ей сделала! Я же только познакомиться!
И она размазывает по щечкам остатки чужого обеда.
— Эх ты, руссо туристо — идеалисто! — говорит Мурка, подходит к Мышке, снимает у нее с ушей картофельные очистки, обнимает и целует в макушку. — Пойдемте, что ли, домой.
Мы выбираемся с этой богом забытой окраины, ловим такси и едем в отель. Завтра нам надо ехать обратно в Венецию. Поездка в Файенце совершенно выбила нас из графика. Мы сидим в номере и перебираем вещички. Мурка копается в чужом чемодане. Мышка тихо всхлипывает в углу.
— Ну, поздравляю вас, прекрасные синьоры! — вдруг говорит Мурка. — Нас обокрали!
Мышка хватается за сердце. Я бросаюсь к своей сумочке, где лежат общие деньги. Деньги на месте.
— Что украли, Мура? — хором кричим мы с Мышкой.
— Полюбуйтесь! — И Мурка распахивает перед нами чужой чемодан. — Была бутылка «Столичной» — нет бутылки «Столичной»! Это все твой разлюбезный Чинзано, когда чемоданы тащил, больше некому. Как я отчитаюсь перед хозяином чемодана, ты об этом подумала?
Мышка чувствует себя виноватой. Тихонько поскуливая, она забирается в свою раскладушку и с головой накрывается одеялом. В гробовом молчании мы с Муркой тоже ложимся в постель. Настроение — хуже некуда. Мы лежим и думаем о несбывшихся мечтах. Думы наши горьки. Путешествие в Италию совершенно не оправдало надежд. Наша личная жизнь, и без того бестолковая, окончательно вышла из-под контроля и припустила на всех парах в неизвестном направлении. Куда она заведет нас завтра? С кем мы встретимся на нашем нелегком пути? Мне приходит в голову мысль, что, может быть, судьба не такая уж злодейка. Может, мы сами притягиваем к себе всякую дрянь? Ведь живут же люди — и мужья у них, и любовники, и романтические истории, и все их носят на руках. А мы носимся, как оглашенные, по миру, и что? И ничего. Вдруг из-под Мышкиного одеяла раздается довольное хихиканье.
— Ты что, Мыша?
— Ой, девочки, а я вчера так напилась этой граппы, никак отойти не могла.
— Куда? Куда отойти не могла?
Это Мурка. Она всегда задает удивительно конкретные вопросы.
СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ,
в которой в конспективной форме излагаются основы религиозных воззрений Мышки
Если говорить о религиозных воззрениях, то лучше не говорить вовсе. Потому что никаких таких воззрений у Мышки не наблюдается. У нее наблюдаются нравственные принципы и моральные устои, от которых, как от кислого винища, сводит скулы. У Мурки тоже с воззрениями беда. У нее только жуткое самомнение, неуемная жажда наслаждений и уверенность, что мир должен крутиться вокруг ее драгоценной особы. Иногда хочется эту уверенность разбить, треснув Мурку чем-нибудь тяжелым по башке. Что касается меня, то мои религиозные воззрения безупречны. Мне больше нравятся деревянные церкви, а не каменные. Ну, знаете, такие, из бревнышек. Мне кажется, что полторы тысячи лет назад в них ходили берендеи, хотя известно, что ни в какие церкви берендеи не ходили, а сидели на лужке, рвали цветочки, плели венки, пели песенки и жмурились на солнышко. Я бы тоже хотела сейчас сидеть на лужке, рвать цветочки, плести венки, петь песенки и жмуриться на солнышко, но вместо этого тащу тяжеленный чемодан на вокзал. Это уже стало доброй традицией — таскать чемоданы взад-вперед по Италии. То с вокзала в отель. То из отеля на вокзал. А то — неизвестно куда неизвестно откуда. На привокзальную площадь мы прибываем рано. До поезда минут сорок.
— Базилика-ди-Санта-Мария-Новелла! — громко говорит Мурка и делает широкий жест, приглашая полюбоваться на расположенную неподалеку церковь. — Зайдем на секунду по старой памяти. Все-таки Брунеллески.
— Только не это! — вырывается у меня. — Только не Брунеллески! Мура, держи себя в руках!
— Не бойся, — невозмутимо отвечает Мура. — Никаких альпийских горок.
— Американских, — машинально поправляю я.
Но Муре это все равно. Она не знает, что американскими бывают горки, а альпийскими — дворики. Она имеет в виду, что альпинизмом мы больше заниматься не будем и ни на какой купол не полезем.
— Великолепная фреска «Распятие» работы небезызвестного вам Брунеллески расположена в капелле Гонди слева от алтаря, — произносит она скрипучим экскурсоводским голосом. — Увидев ее впервые, Донателло так поразился, что уронил яйца.