Ольга Шумяцкая – Комедия дель арте (страница 30)
— Купол Берлускони, — говорит она хорошо поставленным голосом экскурсовода на пенсии, указывая на огромный купол, возвышающийся над городом. — Построен в тысяча четыреста…
— Мура, Мура, Мура… — Я пытаюсь остановить ее хотя бы на минуту, но это бесполезно. — Мы тоже читали путеводитель. Купол не Берлускони, а Брунеллески. Берлускони — это премьер-министр Италии.
— Да? — говорит Мурка. — Не уверена. Так вот, купол Берлускони…
— Брунеллески.
— Берлускони.
— Давай поспорим?
— Давай!
Я достаю путеводитель и сую под нос Мурке.
— Вот, смотри, черным по белому: «Купол Брунеллески…»
— Да, действительно, — ничуть не смутившись, говорит Мурка. — Ты проиграла.
— Но, Мура, почему?
— Ты же не дослушала, что я хотела сказать. Купол Берлускони построен Брунеллески в тысяча четыреста…
И Мурка начинает молоть языком. А молоть языком она может долго. Спорить с Муркой бесполезно. Перебивать — тоже. Пока она несет чепуху, я лучше расскажу вам пару маленьких историй.
Если бы у меня был философский склад ума, способности к аналитическому мышлению и пара свободных часиков, я бы написала трактат о болтовне и ее влиянии на характер и судьбу человека. Но у меня нет ни философского склада ума, ни аналитического мышления, ни свободных часиков. Поэтому я просто поделюсь с вами своими наблюдениями, кто как болтает.
Вот Мурка. Мурка мелет языком постоянно, но и тут есть свои маленькие рекорды. Муркин рекорд — сутки. Ровно сутки она рассказывала нам однажды о подкладке пальто, которое присмотрела в Гостином Дворе и которое Лесной Брат под страхом развода не разрешал ей купить. В процессе рассказа выяснилось, что она и не планировала его покупать, просто подкладка поразила ее в самое сердце. Я уже не помню, что такого необыкновенного было в этой подкладке. Помню только, что Мурка валялась в кровати в своих атласных панталонах с вонючей коричневой сигареткой во рту и ни на секунду не закрывала рта.
Сначала мы с Мышкой слушали очень внимательно, потом начали отвлекаться, потом пошли на кухню и попили чаю, потом оделись и вышли на улицу. Мы заглянули в Эрмитаж, закусили в кафе, прошлись по магазинам и, вернувшись домой, застали Мурку в той же позиции и практически на том же месте, с которого мы отлучились. Для очистки совести мы с Мышкой поскребли по сусекам, а также заглянули в стенной шкаф и под кровати — может, там кто-то прячется, кому она все это рассказывает? Но там никого не оказалось. Мышка поднапряглась и сочинила про Мурку стишок. Вот он.
Мурку этот стишок очень обидел. Она уверена, что уж ее-то шарик никогда не лопнет.
Принципиально иная жизненная позиция у Мыши. Мышь треплет языком исключительно на одну тему: анатомическо-физиологическую. И очень не любит, когда ее прерывают. А такие казусы случаются. Иногда люди забывают, с кем имеют дело, и морозят какую-нибудь глупость, вроде того, что, мол, дорогая Мышь, не пора ли перейти к более волнующим темам, а то вопрос язвенных гнойничков и гнойничковых язв в районе, приближенном к толстой прямой кишке, немножко поднадоел гостям, пришедшим полакомиться тортиком и приятно провести время. Так вот, когда ее так бестактно прерывают, Мышь замолкает, выслушивает замечание и продолжает с того же места, даже если это место застряло на полслове. Тут тоже имеются свои рекорды. Однажды Мышь после грубого вмешательства в свой спич молчала четыре дня, а через четыре дня открыла рот и сказала слово «пация». Мы сильно удивились и даже решили, что Мышка тронулась умом. Ничуть. Оказалось, что это вторая часть слова «пальпация», на котором ее прервали. Дело, кстати, было в новогоднюю ночь, и прервали мы ее, чтобы чокнуться шампанским и крикнуть: «С Новым годом! С новым счастьем!» Нам было немножко не до пальпации.
Однажды у Мышкиной соседки Алены с пятого этажа заболел муж. Не то чтобы Мышка с ней сильно дружила. Скорее наоборот. Она вообще не была с ней знакома. Но тут известие о болезни мужа распространилось по дому, и Мышка бросилась на помощь. Она спустилась на пятый этаж, решительно позвонила в дверь, вошла в квартиру, твердым шагом прошла в спальню к мужу, подошла к постели и переставила стакан воды с одной тумбочки на другую так, чтобы муж ни в коем случае не мог до него дотянуться. И так же твердо вышла вон.
С тех пор Мышка стала приходить к Алене каждый вечер. Алена пробовала запираться и делать вид, что ее нет дома. Но Мышку не проведешь. Куда может деться женщина, у которой муж при смерти? После посещения Алены Мышка звонила мне и подробно докладывала о состоянии здоровья мужа. С физиологическими подробностями. Длилось это часами. Интеллектуал изнемогал. Я сидела на ковре с трубкой в руках, поджав под себя ноги, и с тоской смотрела в окно, где проистекала жизнь.
И вдруг Мышка не позвонила. День. Два. Три. Телефон молчал. Я сначала радовалась, потом всполошилась. «Что такое? — думаю. — Не случилось ли чего?» Не случилось. Просто муж Алены отдал концы, и Мышка принимала активное участие в похоронах.
После похорон она объявилась и сделала подробный отчет о торжествах, хотя я ни о чем ее не спрашивала. Потом помолчала и осведомилась:
— А как он умирал, я тебе рассказывала?
— Рассказывала, — соврала я.
— Точно? — подозрительно сказала Мышка.
— Точно.
— С какого места?
Я растерялась. Действительно, с какого?
— С самого начала, — храбро сказала я, надеясь, что Мышка не потребует у меня изложения этой сцены своими словами.
— А-а-а… — Мышка была явно разочарована. — А ты не помнишь, до агонии или после? — спросила она, подумав.
Черт меня дернул брякнуть «до»!
Рассказ об агонии мужа неизвестной мне Алены занял ровно 2 часа 39 минут 17 секунд, в результате которых я чуть не лишилась кормильца. У Интеллектуала на нервной почве начались судороги. Он ждал очень важного звонка по поводу работы, которая должна была решить наши финансовые проблемы. Потом выяснилось, что ему звонили пять раз, разозлились, плюнули и решили не брать на работу ни под каким видом, даже если он приползет на коленях. Интеллектуал ползти не стал, а просто сократил мои личные расходы и ближайшую зиму я проходила в старой куртке. Спасибо Мыше!
Вам, наверное, кажется, что я слишком строга к своим подругам. «А что же она сама? — думаете вы. — Неужели ей самой не свойственны маленькие женские слабости?» Ого! Еще как свойственны! Но я креплюсь. И вот почему.
Как-то ко мне в гости пришел папа. Мы сидели с ним на кухне и пили чай с сушками. Ничто не предвещало трагедии. Но тут папа неожиданно для меня, да и для себя тоже, с места в карьер в вольной поэтической форме начал излагать свою теорию мембранных технологий. И излагал сорок минут. Не то чтобы он медленно говорил. Совсем нет. Слова он выговаривал быстро. А вот паузы между ними делал ну очень большие. Видимо, ему не давала покоя научная мысль. В какой-то момент я начала отключаться и успела подумать, что хорошо бы вздремнуть, а то я плохо спала ночь. Но тут папина челюсть с глухим стуком упала в чашку с чаем. Папа выудил челюсть, отряхнул, сунул в рот и, ничуть не смутившись, сказал:
— Какие у тебя сушки плохие! Вязнут в зубах. Зачем ты их купила?
— Папа! — с достоинством ответила я. — Это не сушки вязнут у тебя в зубах, а зубы в сушках. Зачем ты купил их у своего дантиста?
С тех пор я стараюсь говорить как можно меньше. Особенно если пью чай с сушками.
Я вспоминаю эти случаи, пока Мурка пересказывает нам статью из путеводителя о куполе Брунеллески. Ей кажется, что это эксклюзивные сведения, которых, кроме нее, никто не знает. Она делится с нами этими сведениями с большим пафосом и даже как бы из одолжения. Мы слушаем, но нам это быстро надоедает.
— Мур, — говорю я. — Может, залезем? — И задираю голову вверх.
Мурка с сомнением смотрит на купол. Купол здоровенный. Величиной с десятиэтажный дом. Может, выше. Потом она с сомнением смотрит на Мышку. Мышка хорохорится.
— А что! — браво восклицает она. — И залезем!
— Типа «отряд не заметил потери бойца»? — задумчиво спрашивает Мурка. — Ну что ж, рискнем. Только, чур, не выть! Покорение Эвереста начинается!
И мы лезем. Мы лезем по узенькой лестничке внутри купола. В каменном мешке жуткая духота. Дыхание сбивается. Ноги подгибаются. Свернуть некуда. Остановиться невозможно. Света в конце туннеля не видать. Мышка начинает задыхаться. Я оглядываюсь и внимательно смотрю на нее. Вы знаете, как я отношусь к ее недомоганиям, но тут, кажется, все взаправду. На Мышкином лице выступают капли пота. Взгляд мутится. Кажется, Мышка планирует брякнуться в обморок.
— Мура! — зову я и показываю Мурке на ослабевшую Мышку.
— Так я и знала! — ворчит Мура.
Мы берем Мышку за обе руки и тянем вверх. Мышка потихонечку обвисает в наших руках.
— Оставьте меня! — шепчет она, облизывая пересохшие губы.
— Где? — грубо спрашивает Мурка.
Действительно, где? Сзади — толпа туристов. Спереди — толпа туристов. Я пихаю Мурку кулаком в бок и начинаю уговаривать Мышку.
— Мышенька! — выпеваю я. — Миленькая! Крепись! Нам спускаться никак нельзя! Нас американцы затопчут! Видишь, сколько их? Мы сейчас до верха доползем и по другой лесенке спустимся!
Но Мышка до верха не доползает. Мышка падает на колени. Американцы гогочут и делают вид, что сейчас будут прыгать прямо через нашу Мышу.