Ольга Шумяцкая – Комедия дель арте (страница 22)
— Тетаро! Чинема! — восклицает он, картинно разводя руками, что в переводе на русский язык значит: чистый спектакль, дорогие товарищи, а может быть, даже кино!
— Конкретнее! — требует Мурка.
Папаша Тодеро начинает быстро лопотать и еще быстрее размахивать руками. Из его лопотания я понимаю, что на улице происходит политический митинг с последующей потасовкой. Итальянцы вообще очень любят политические митинги, а уж набить друг другу морду — это хлебом не корми.
— Кто дерется? — интересуюсь я у папаши.
— Коммунисты, — со вздохом отвечает он.
— А с другой стороны? — интересуюсь я.
— Коммунисты, — со вздохом отвечает он.
Я удивленно поднимаю брови. Папаша Тодеро виновато улыбается: дескать, коммунизм — национальная итальянская забава, что вы хотите. Вот, к примеру, у них в городке две политические партии, и обе коммунистические. Эти две партии очень друг друга не любят и практически не переваривают. Мало того — обе партии претендуют на места в городской управе и на кассу городского самоуправления. По этой причине в последние две недели в городке каждый вечер происходит коллективный мордобой с идеологическим базисом.
При этих словах папаши Тодеро раздается оглушительный удар, что-то тяжелое влетает в дверь, и дверное стекло сыплется на нас, как конфетти из хлопушки. Придя в себя, мы обнаруживаем на полу помятого гражданина в пиджачной паре без пуговиц и штиблетах «прощай, молодость!». Гражданин лежит на спине, закрыв глаза и вытянув руки по швам. Впечатление такое, что его долго панировали в придорожной пыли, а потом немножко поджарили. Гражданин практически не дышит и ручкой-ножкой не колышет.
— Кто это? — в один голос шепотом спрашиваем мы.
— Борец за идею, социальную справедливость и мировое братство. Предводитель коммунистической партии номер один, — отвечает папаша Тодеро.
— Вау! — кричит Мурка. — Давненько я не видала живого коммуниста! — И она опускается на корточки. — Какой мужчина! Да это же просто… просто Че Гевара какой-то!
Чегевара открывает мутные глаза, слабо шевелится и делает попытку встать.
— Лежи, лежи, миленький! — удерживает его Мурка. — Тебе надо силы беречь! Тебе еще за наше счастье бороться!
И Мурка задумывается, что бы еще такое приятное сказать Чегеваре.
— Коммунизм — это молодость мира, — со знанием дела сообщает она ему. — Но к чему умирать молодым? Правда, котик?
Котик улыбается идиотской улыбкой и кивает. Мурка хватает со стола остатки нашей пиццы и запихивает в рот котику.
— Ему надо поддерживать угасающие силы, — заявляет она на наши с Мышкой слабые попытки спасти свою пиццу. — А я люблю сильных мужчин.
После кормления она подхватывает Чегевару под мышки и ставит на ноги.
— Мы на партсобрание! — говорит она. — Вы с нами?
И мы выходим в проем разрушенной двери, хрупая стеклом.
На улице соратники Чегевары уже поднялись с земли, отряхнулись, почистились и подобрали свои палки. При ближайшем рассмотрении палки оказались лозунгами и транспарантами с непонятными надписями. Мурка требует, чтобы я немедленно перевела ей требования этой лучшей половины итальянского народа, но я не в состоянии. Буквы пляшут, как на деревенском празднике. Кажется, что их выводили люди, находящиеся в наркотическом трансе. Поняв, что толку от меня никакого, Мурка обходит компанию и каждому подает руку.
— Здравствуйте, товарищ! — говорит она. — Привет из революционной России!
Мы бессмысленно толчемся рядом. Мурка потихоньку осваивается, выстраивает товарищей по росту, велит развернуть транспаранты, притаскивает из пиццерии деревянные ящики и сооружает из них трибуну. Взобравшись на ящик, она обводит собрание грозным взглядом.
— Но пасаран! — выкрикивает Мурка и выбрасывает вперед кулачок.
— Но пасаран! — вторят ей граждане свободного города.
Кто «но пасаран»? Куда «но пасаран»? Откуда? С какой целью?
Мурка задумывается. Больше никаких революционных призывов она не знает. Стихийный митинг грозит загнуться на корню. Но Мурка не была бы Муркой, если бы не нашла что сказать.
— Свобода, равенство, братство! — провозглашает она.
И с ней нельзя не согласиться. Граждане открывают рты, чтобы адекватно ответить на это заявление, но тут из-за угла появляется полицейская машина. Дребезжа всеми частями тела, машина подкатывает к собравшимся. Два дюжих карабинера вылезают из кабины, лениво подходят к нашей Мурке и Чегеваре, с привычной деловитостью скручивают им руки и суют в кузов, как двух полудохлых курят. Дверцы захлопываются. Машина, переваливаясь на ухабах, трогается с места. Мы бежим следом. Проехав сто метров, воронок останавливается у полицейского участка, и Мурку с Чегеварой извлекают на свет.
— Передайте на родину — пострадала за идею! — кричит нам Мурка и исчезает за дверью.
Мы остаемся одни. Мурка арестована. Будущее туманно. Местоположение неизвестно. Друзей нет. Родина за тысячи километров. Помощи ждать неоткуда. Мы опускаемся на холодные ступеньки, прислоняемся спиной к шершавой стене полицейского участка и горюнимся. Звезды обливают нас холодным равнодушным светом.
— Вот тебе и лапы! — печально говорю я.
— Какие лапы? — удивляется Мышка.
— Ну, помнишь, Мурка хотела прельщать карабинеров толстыми лапами. Вот и прельстила.
— А она мне… — Мышкин голос дрожит и срывается. — Она мне вчера ночью свой свитер отдала. Она до-обрая, если приглядеться! — И Мышка начинает подозрительно хлюпать носом.
Из открытых окон участка доносятся крики. Потом — звон разбитой посуды. Потом — глухой стук. Кто-то отчетливо скандалит и даже повизгивает от возбуждения. Я-то уверена, что это наша Мурка дает карабинерам прикурить. Но Мышь думает иначе.
— Ее пытают! — шепчет она, и губы ее белеют.
И тут Мышка совершает подвиг истинной дружбы. Она вскакивает, рывком распахивает дверь, вламывается в участок и расталкивает бедных карабинеров, которые растопыривают руки, пытаясь преградить ей свободное продвижение к камерам. Грохоча по железному полу набойками фабрики «Скороход», она несется по коридору. Я бегу за ней.
— Где? — кричит Мышка. — Куда вы ее дели? Что вы с ней сделали? (Как будто с Муркой можно что-то сделать!) Как вы посмели? Мы иностранные граждане!
И с разбегу тормозит у одной из дверей. Тут решимость оставляет ее. Мышка не на шутку пугается. Она поднимает свою игрушечную ладошку и скребется пальчиком в дверь. Дверь распахивается. На пороге камеры стоит Мурка. Видимо, ее там даже не запирали. За ее спиной маячит Чегевара. Он подмигивает Мышке и машет над головой сжатым кулаком: дескать, «Рот фронт»!
— Ну, как ты тут? Как дела? — спрашивает растерявшаяся Мышка.
Мурка пожимает плечами.
— Нормально!
— А что делаете? — не отстает Мышь, которая совершенно не представляет, как должно проходить свидание с заключенным.
Мурка опять пожимает плечами.
— Обсуждаем судьбы мировой революции. А вы?
— Сидим на крыльце. А… тебя, случайно, не пытают?
— Кажется, нет, — неуверенно говорит Мурка. И тут выражение ее лица меняется. Неуверенность уступает место задумчивости. — А может, да? — как бы сама себя спрашивает она и сама себе радостно отвечает: — Ну конечно! Да! Да! Меня пытали! Быстро соберите местную прессу и сообщите, что тут у них в сырых застенках томится узница совести из дружественной страны, не вошедшей в Евросоюз. Пусть в репортажах обязательно укажут мое имя! — И захлопывает дверь перед носом ошарашенной Мышки.
Мышка тупо глядит на дверной замок. Дверной замок тупо глядит на Мышку. Вдруг дверь опять распахивается. Мурка высовывает в щель кудлатую голову. За ее спиной гаденько улыбается Чегевара.
— Да, и скажи Мопси, пусть свяжется с нашим посольством и закажет экстрадицию с доставкой на дом! Это так романтично! Задействуем спецслужбы, вернемся на родину с триумфом!
И засовывает кудлатую башку обратно в камеру.
Два дюжих карабинера подходят к Мыши, берут ее под локотки и, подталкивая коленками под попу, выволакивают на улицу. Я быстро выбегаю на улицу, пока со мной не сделали то же самое. Карабинеры кидают мне Мышку, как мешок с картошкой. Мышь абсолютно деморализована и потому не сопротивляется. Впрочем, она и в нормальном состоянии к сопротивлению не способна. Она падает мне на колени и рыдает.
— Что, действительно пытали? — осторожно спрашиваю я. — А что хотели узнать? Имена, пароли, явки? Маршрут следования по их замечательной стране? Номер рейса «Венеция — Москва»? Местоположение секретных объектов, где Мурка покупает трусы?
Мышь мотает одуванчиковой головой. Мышь давится слезами. Мышь икает. Мышь не в себе. Я вытираю ей сопли.
— Что, неужели — она их пытала?
Мышь снова мотает одуванчиковой головой.
— Она… она сошла с ума!
— Не плачь, Мышь. — Я пытаюсь утешить свою впечатлительную подругу. — Что-что, а сумасшествие Мурке не грозит. Она прекрасно знает, что делает. Пошли к папаше Тодеро в пиццерию, а? Переночуем, как люди.
— Нет, — говорит Мышка, шмыгая носом. — Ты как хочешь, а я не пойду. С ней останусь. Мало ли что.
И она кладет голову мне на плечо. Что мне остается делать? Мышка настоящая подруга. Верная и самоотверженная. Вот за что я ее люблю. Я баюкаю ее, и через минуту она мирно засыпает у меня на плече. Я тоже начинаю дремать. Но прежде чем заснуть, я расскажу вам историю Чегевары.
Папа Чегевары имел очень твердые взгляды на жизнь. Он считал, что убеждения менять стыдно. И никогда не менял. Просто потому, что никаких убеждений отродясь не имел. Ведь если у вас нету тети, ее и менять не надо. Правда же? Вот, к примеру, пальто. Или ботинки. Или даже чугунная сковородка. С годами пальто ветшает, ботинки снашиваются, сковородка покрывается жуткой черной накипью, которую невозможно отшкрябать ни одной металлической щеткой. Приходится идти в магазин и покупать новые. За деньги. Папа Чегевары очень презирал людей, которые за деньги покупают новые убеждения. Ну, то есть за чужие убеждения берут еще и чужие деньги, а потом эти убеждения выдают за свои. Папа Чегевары никогда никому не продавался. Он считал, что пусть лучше у него вообще не будет убеждений, чем его обвинят в какой-нибудь гадости вроде продажности или измены. Он и Чегевару воспитал в том же духе.