Ольга Шумяцкая – Комедия дель арте (страница 24)
…Мы сидим на крыльце полицейского участка. Голова Мышки клонится мне на плечо, и вскоре она засыпает. Я тоже клюю носом. Смутный образ грядущей экстрадиции Мурки начинает порхать передо мной, но тут я слышу сквозь дрему торопливые шаги. Кто-то бежит через площадь. Я открываю глаза. Топ-топ-топ. К крыльцу подбегает маленький человечек с докторским чемоданчиком в руке. Он взбирается по ступенькам, перепрыгивает через Мышкины ноги и скрывается за дверью. Раздаются возбужденные голоса. Потом все стихает.
Минут через пять человечек снова выбегает на крыльцо и на всех парах несется через площадь. Он добегает до вывески с зеленым крестом и начинает со всех сил молотить в дверь кулаком. Окошко на верхнем этаже распахивается. Женская голова свешивается вниз. «Чего надо?» — видимо, спрашивает голова. Человечек отвечает, чего надо. Голова скрывается. Через минуту на пороге аптеки появляется женщина в платье медсестры и белом платочке. Топ-топ-топ. Вместе с доктором она перебегает через площадь, взбирается по ступенькам, перепрыгивает через Мышкины ноги и скрывается за дверью участка. Раздаются возбужденные голоса. Потом все стихает.
Минут через десять из-за угла показывается разбитая колымага с красным крестом на боку. Подпрыгивая на булыжниках, колымага подкатывает к нам. Из нее выбираются два санитара с носилками. Топ-топ-топ. Они взбираются по ступенькам, перепрыгивают через Мышкины ноги и скрываются за дверью. Раздаются возбужденные голоса. Я толкаю Мышку.
— Просыпайся! — шепчу я. — Здесь что-то происходит. Кажется, кому-то плохо.
На этих словах Мышка открывает глаза. Взгляд ее мутен. Мышка видит карету «скорой помощи». Лицо ее проясняется. Кудряшки встают дыбом. Она вскакивает на ноги и отряхивается, как новорожденный гусенок.
— Пошла! — объявляет она.
— Куда?
Мышка удивлена.
— Как это куда? К папаше Тодеро, за лекарствами и капельницей!
И Мышка поспешно спускается с крыльца.
— Мышь! — кричу я. — Вернись! Надо же сначала все выяснить!
Но Мышка уже ничего не слышит. Она вся во власти идеи оказания первой медицинской помощи неизвестному, но страждущему другу. Я хватаю ее за рукав. Мышка отчаянно сопротивляется. Я тяну ее на крыльцо, она тянет меня с крыльца. В разгар схватки дверь участка открывается, и на порог, зевая и потягиваясь, выползает один из дюжих карабинеров. Я отпускаю Мышь и бросаюсь к нему. Мышь скатывается со ступенек и проезжает на попе прямо к гостеприимно распахнутой кабине «скорой помощи».
— Послушайте, товарищ! — говорю я карабинеру. — Что тут у вас происходит? Кто-то болен?
Карабинер почесывает в затылке.
— Да нет, — вяло откликается он. — Подруга ваша… — И он опять зевает. — В общем, голодовку объявила. По политическим мотивам.
Мышь подпрыгивает на попе и плюхается обратно на острые булыжники.
— Я! Я! — кричит она и тянет вверх ручку, как на уроке чистописания в первом классе. — Я могу!
— Что ты можешь, Мышь? — сурово спрашиваю я. — Что вообще ты можешь?
Известие о Муркиной голодовке совершенно сбило меня с толку.
— Если нужно искусственное питание, я могу сбегать в магазин! — надрывается Мышка.
Я жестом прерываю ее излияния.
— Послушайте, товарищ! — снова обращаюсь я к карабинеру. — А давно она, это… голодовку объявила.
— Только что, — отвечает он. — Сразу после ужина.
— Но, позвольте! Мы же ужинали часов пять назад, там, в пиццерии! — И я для наглядности машу рукой в сторону заведения папаши Тодеро.
— Про пиццерию я ничего не знаю, — говорит карабинер. — Ау нас ужин для заключенных был полчаса назад. Обычно-то мы кормим в семь, но тут такое дело, ваши поздно поступили. Пришлось вызывать повара.
— Повара? Вызывать? — лепечу я, ничего не соображая.
— Ну да. У нас не разрешается подавать заключенным разогретую еду. Вредно для здоровья.
— И что же они ели?
— Равиоли с творогом, тушеное мясо с подливкой, зеленый горошек, картофельное пюре, на десерт яблоко. — Карабинер старательно загибает пальцы. — Да, чуть не забыл. Еще чай с кокосовым печеньем. У нас повар сам печет. Не доверяет магазинному.
— Значит, с печеньем… С кокосовым… Сам печет… — задумчиво повторяю я. — И она что, все съела?
Карабинер кивает.
— Ну да. И добавку тоже.
— Простите, товарищ, — опять интересуюсь я. — А зачем вы «скорую помощь» вызвали?
Карабинер сильно удивлен.
— А вдруг она упадет в голодный обморок! Зачем нам международный скандал?
Все плывет у меня перед глазами. Я пытаюсь уяснить ситуацию, но ситуация не желает уясняться. Мышка сидит в пыли с открытым ртом. Мурка голодает после кокосового печенья. Карабинер разворачивается и уходит. Я остаюсь совершенно одна. Я не в состоянии переварить информацию. Я опускаюсь на ступеньки, прислоняюсь спиной к стене, закрываю глаза и падаю в глубокий сон. После нервного стресса всегда хорошо спится.
Когда первые лучи солнца начинают оглаживать щеки и щекотать нос, я обнаруживаю себя на скамеечке во дворе полицейского участка. Кто-то перенес меня сюда с крыльца. Под боком притулилась Мышка. Она сопит, кряхтит, причмокивает и протирает кулачком глаза. Я поднимаю ее на ноги. Нам надо добрести до папаши Тодеро, чтобы помыться, почиститься, позавтракать и решать, как быть дальше. Взявшись за руки, мы ползем через площадь на подгибающихся ногах. Нам очень плохо. Нам очень грустно. Нам очень одиноко без нашей Мурки. Вдруг сзади раздается кавалерийский топот. Кто-то наскакивает на нас, и виснет на шее, и чмокает в нос, и треплет за волосы, и тормошит, и верещит, и трясет буйной головушкой, и прыгает на одной ноге.
— Отпустили! — кричит Мурка и хохочет, запрокинув к небу курносую мордаху. — Сделали внушение и отпустили! Велели не нарушать общественный порядок! Ура!
— Ура! — кричим мы и тоже хохочем.
Мурка вскидывает толстые лапы и исполняет танец дикого русского гостя. И мы тоже вскидываем лапы и прямо на площади исполняем танец дикого русского гостя, подпевая себе на разные голоса: «Вы комарики, комарики мои, комарики, ножки ма-а-ахонькие!»
— А городок-то не так уж плох, — вдруг говорит Мышка.
Мы оглядываемся. Оказывается, что при дневном свете да при хорошем настроении Файенце — чудное местечко. С булыжными мостовыми, игрушечными разноцветными палаццо и веселеньким сквериком с апельсиновыми деревьями и мраморным фонтанчиком в виде неизбежного писающего мальчика.
Мурка бросается на скамейку в скверике и увлекает нас за собой.
— Хорошо-то как, девочки! — вздыхает она. — И поголодала я всласть!
— Так ты правда ничего не ела? — спрашивает Мышка.
— После завтрака — ни-че-го!
— Какого такого завтрака?
— Да пустяшного! Тосты с джемом и кофе со сливками. Даже масла не дали. Должна вам сказать, питание у них безобразное. Придется писать жалобу смотрителю тюрем.
Тут я вспоминаю, что мы с Мышкой и не ужинали, и не завтракали. Нашу пиццу Мурка скормила Чегеваре, а второго ужина с завтраком нам в полицейском участке не предложили. Все это я намереваюсь доступно изложить Мурке, а также намекнуть, что еще неизвестно, кто из нас голодал. Но тут в конце скверика появляется Чегевара собственной персоной. Он направляется к нам, улыбаясь блудливой улыбкой и нетвердо ставя ножки на землю. В руке у него разграфленный лист бумаги. Кажется, я знаю, что в этом листе. Чегевара застенчиво приближается к нам и сует Мурке свой лист.
— Что это? — спрашивает она.
Чегевара что-то лопочет.
— Это ведомость. Он хочет, чтобы ты уплатила партвзносы на год вперед, — перевожу я. — Говорит, вы теперь товарищи по партии.
— Что? — орет Мурка. — Они что, сговорились, что ли? Мало мне Челентано, теперь еще и этот! Обобрать меня хотят! По миру пустить! Мало ему, что я пожертвовала свободой? Я — независимый избиратель! Прошу это запомнить и не приставать со своими глупостями! Вот что, любезнейший, — поворачивается она к Чегеваре. — Руссо туристо — но коммунисто! Понял?
Чегевара опадает, как уши спаниеля. Он понял. Мурка с жалостью глядит на него.
— Погоди-ка, — говорит она и рвет к пиццерии папаши Тодеро.
Через минуту она появляется на пороге, держа в руках пролетарские трусы, с паровозным пыхтением подбегает к Чегеваре и сует ему в нос серп и молот.
Чегевара радуется, как ребенок, прижимает трусы к груди и заливисто смеется.
— Идиотто! — констатирую я.
— Ну-ну, я бы попросила! — обрезает меня Мурка. — Он, между прочим, известный политический деятель.
— Я знаю очень много идиотов, особенно высокого полета, — вдруг встревает Мышка и добавляет: — Экспромт.
Иногда ее формулировки бывают удивительно точны.
СЦЕНА ДЕСЯТАЯ,
в которой повествуется о вреде излишеств, а героини находят нужное направление в жизни
Тот день мы провели в Файенце. Папаша Тодеро встретил нас на пороге пиццерии и быстро ощупал Мурку, проверяя, не подвергали ли ее телесным наказанием и не повредили ли какой-нибудь орган, необходимый Мурке для дальнейшего полоскания мозгов общественности. Выяснив, что его драгоценная Мурка цела и невредима, папаша Тодеро прослезился, усадил нас за стол и принес завтрак. Мы позавтракали с большим аппетитом, причем самый большой аппетит был… угадайте у кого. После завтрака папа заявил, что наши измученные организмы нуждаются в отдыхе, и отправил на второй этаж спать. «Идите, девочки, — сказал он. — А я пока приготовлю на обед скалопини».