Ольга Шумяцкая – Комедия дель арте (страница 21)
— А вы? — задала ему встречный вопрос Мурка.
Гид немножко удивился и предложил посетить Нотр-Дам де Пари.
— Ни в коем случае! — перебила его Мурка. — Начнем с собора Парижской Богоматери!
Гид удивился чуть-чуть сильнее.
— Ну, конечно! — согласился он со всей возможной толерантностью. — Именно с Нотр-Дам де Пари…
— Я же сказала, никакого Нотр-Дам де Пари! — начала раздражаться Мурка. — Только собор Парижской Богоматери!
Гид чуть-чуть поперхнулся и начал заход с другого конца.
— Уважаемая Мура! — сказал он. — Вы, как гость нашего прекрасного города, конечно, можете быть не в курсе, но дело в том, что Нотр-Дам де Пари…
На этом месте Мурка завизжала и забила ногами об пол. На следующее утро они поехали в собор Парижской Богоматери, где гид совершил самую большую ошибку в своей жизни. Прочитав Мурке историко-культурологическую лекцию и проведя ее по всем закоулкам собора, он случайно расслабился и напоследок брякнул:
— Вот такой он, наш знаменитый Нотр-Дам де Пари!
— Что? — сказала Мурка. — Что ты сказал, гад? Какой такой Нотр-Дам де Пари? Признавайся, куда дел мой собор Парижской Богоматери?
И начала безобразный затяжной скандал, привлекая к нему всех толкущихся поблизости туристов, голубей и аборигенов. В результате этого скандала туристическая фирма выплатила ей огромную неустойку и уволила бедного гида без выходного пособия и рекомендаций — за то, что по его вине упустили такого выгодного клиента. Гид пришел домой, лег в постель, уснул и во сне на нервной почве полностью забыл русский язык. Больше его ни в одно турбюро не брали, поэтому он переквалифицировался в клошары, ушел из дома и через полгода окончил свои дни под мостом. Говорят, что за несколько дней до кончины на него начали нападать приступы забытья. Глаза его стекленели, рот открывался, он вздрагивал всем телом и вскрикивал: «Мур-р-ра!», сильно раскатывая букву «р».
История эта попала в парижские газеты, и один Муркин знакомый привез ей «Ле монд» со статьей на интересующую нас тему. Мурка в ней тоже упоминалась, однако ее это совершенно не взволновало.
— Какое бескультурье! — сказала она, держа газету вверх тормашками. — Нанимают неучей, а ты разбирайся! Приходится самой себе экскурсии проводить!
И вот вам другая история. Однажды мы с Муркой отправились в путешествие по северу Европы, на беду взяв с собой Лесного Брата, Большого Интеллектуала и обоих Муркиных детей. На беду, потому что денег нам Брат с Интеллектуалом в руки не давали, а дети так нас утомили, что мы совершенно не соображали, где находимся. И вот в таком нервозном состоянии мы пошли себе погулять и опоздали на паром, который должен был везти нас из Швеции в Норвегию. Приходим на пристань, а парома уже нет. Вернее, есть, но довольно далеко от берега. По палубе скачут ребенок Машка и ребенок Кузя. Скачут и показывают нам большие пальцы: дескать, здорово, молодцы, так держать! И Лесной Брат с Большим Интеллектуалом тоже скачут. И показывают нам кулаки. А мы стоим и смотрим на них, практически бездыханные. Мурка открывает сумку и вынимает оттуда два корешка от билетов и довольно замызганную расческу. Больше в сумке ничего нет. Ни денег, ни документов.
Но Мурка не унывает. Мурка слюнявит указательный палец и проверяет направление ветра. Проверив направление, она вытягивает нос по ветру и начинает принюхиваться. Принюхавшись, берет меня за руку и куда-то ведет. Мы бредем какими-то Богом забытыми переулками, и нос ее все время шевелится. Наконец нос останавливается, и мы останавливаемся вместе с ним. Мурка снимает свое пальто от Версаче за полторы тысячи долларов, выворачивает наизнанку и предлагает мне сделать то же самое. Я ничего не понимаю. Ясно только одно: Мурке лучше не перечить, она всегда знает, что делает. Я покорно снимаю свою куртешку и тоже выворачиваю. Потом Мурка наклоняется, зачерпывает пригоршню грязи, плюхает на свои ботинки от Прада за тыщу двести и предлагает мне сделать то же самое. Я наклоняюсь и мажу грязью свои сапожки. Мы заворачиваем за угол. Мурка подводит меня к открытой двери, возле которой уныло толчется очередь весьма тусклых граждан. Из двери восхитительно пахнет жареным мясом с луком.
— Вуаля! — горделиво восклицает Мурка, показывая на граждан.
— Что это, Мура?
— Как что? Бесплатные обеды для неимущих и две койки на ночь. Ты против? — И она тащит меня к двери. — Расступись! — командует Мурка, и удивленные граждане расступаются. — Дай дорогу жертвам перестройки!
— О! Пе-ре-строй-ка! — повторяют граждане и уважительно цокают языками.
В тот день мы прекрасно пообедали. Нам давали: суп с клецками, бифштекс с вареной цветной капустой и жареной картошкой, компот из консервированных персиков и чашку кофе. Ночью мы прекрасно выспались на пружинных матрасах в компании восьми бомжей, один из которых страшно храпел, но Мурка быстро его растолкала и выставила за дверь. А утром, плотно позавтракав яичницей с ветчиной, плюшкой с повидлом и апельсиновым соком, а также взяв с собой сухой паек на непредвиденный случай, отправились на пристань. Предъявив два корешка от билетов и замызганную расческу, мы сели на паром, который как раз вернулся из Норвегии и готов был везти нас в Норвегию на свидание с близкими родственниками. Лесной Брат, Большой Интеллектуал, ребенок Машка и ребенок Кузя ждали нас на набережной. По их лицам было видно, что они не ожидали увидеть нас живыми. И надо сказать, что наша живучесть некоторым из них пришлась совсем не по вкусу. Угадайте кому.
Да, совсем забыла. В ночлежке мы еще приняли замечательный душ и даже прихватили с собой по куску французского мыла и по флакончику шампуня с кондиционером. Вот и говорите после этого, что с Муркой невозможно путешествовать.
СЦЕНА ДЕВЯТАЯ,
в которой политическая тусовка перерастает в потасовку, а героини становятся узницами совести
Упрекать Мурку в безалаберности бессмысленно. Она никогда не признает себя неправой. Даже не пытайтесь убедить ее в том, что она совершила ошибку. Ничего у вас не выйдет. Мурка так повернет дело, что через минуту вам почему-то ужасно захочется извиниться перед ней. Впрочем, надо отдать ей должное: с Муркой не пропадешь. Она всегда найдет выход из безвыходного положения. Мы с Мышкой в полной растерянности стоим посреди этого несчастного Файенце, а Мурка уже в полной боевой готовности.
— План такой, — говорит она тоном распорядителя бала. — Сначала — плотный ужин. Мы его заслужили. Потом — поиск ночлега. Его мы тоже заслужили.
— Я больше на раскладушке спать не буду! — ворчливо заявляет Мышка. — Ты нам этот хэппенинг устроила, ты и спи!
Господи! Кто бы мог подумать, что Мышка знает такие слова, как хэппенинг!
— Хорошо, хорошо, Мышь, — Мурка на редкость покладиста, и это мне не нравится, — не волнуйся, будешь спать как человек.
И она ведет нас к пиццерии. В пиццерии она быстро втирается в доверие к хозяину, здоровенному шестидесятилетнему дедку с висячими седыми усами. Дедок начинает суетиться, исполняет перед Муркой танец маленьких лебедей и тащит наши чемоданы в кладовку.
— Синьор Тодеро, хозяин, — галантно представляется он.
— Спроси у него, есть ли комната на ночь, — велит мне Мурка, Самодовольно шевеля брюшком.
Комната есть. Папаша Тодеро совершенно сходит с ума от Муркиного брюшного шевеления, тащит нас наверх, показывает комнату, трясет перинами и убеждает прекрасных синьор, что лучшего места для отдохновения они не найдут во всей Италии, в чем я лично сильно сомневаюсь. Однако свои сомнения оставляю при себе. Мурка комнатой довольна, и мы спускаемся вниз ужинать. Папаша Тодеро прыгает вокруг нашего стола, сует нам под нос меню и как бы невзначай кладет лапищу Мурке на плечо. Мурка расплывается в довольной улыбке. Папаша Тодеро смелеет и кладет лапищу ниже. Это Мурке уже не нравится, и она отпихивает Тодеро вместе с его меню. Мы с Мышкой берем по куску пиццы, Мурка требует макарон. Честно говоря, это пристрастие к макаронам начинает меня беспокоить. Я боюсь, что мы не вывезем Мурку на историческую родину. Придется доплачивать за перевес багажа.
— Ты, Мурка, с макаронами заканчивай, — говорю я. — А то тебя в самолет не пустят. Придется транспортировать тебя на родину частями.
Но Мурка отмахивается.
И вот сидим мы на краю Европы в древней пиццерии с обшарпанными стенами и жуем пиццу с копченой колбасой. Пицца черствая и холодная, колбаса твердая и жирная. А на улице между тем раздаются странные звуки. Как будто кто-то куда-то бежит, потом падает, потом его шмякают об стену, потом он кричит, потом накатывают морские волны, потом начинается шторм, и рев этого шторма заполняет все кубические сантиметры наличной атмосферы. На улице разворачивается нешуточная потасовка. Сквозь стеклянные двери нам видно, как одна группа людей с палками в руках бежит к другой группе людей с палками в руках, выкрикивая какие-то лозунги, похожие на пионерские речевки. Другая группа людей тоже бежит и тоже кричит. Потом обе группы сталкиваются грудью и начинают колошматить друг друга палками.
Мышка втягивает голову в плечи и, кажется, готова залезть под стол. Мурка сильно возбуждается и, кажется, планирует принять участие в потасовке. Я прошу папашу Тодеро выяснить, в чем дело. Папаша высовывает нос на улицу, чтобы разнюхать обстановку.