Ольга Шумяцкая – Комедия дель арте (страница 14)

Мы с Муркой только хлопаем глазами при виде этого зрелища. Объяснить эту особенность Мышкиной натуры можно только одним способом. В ее крови уживается целый коллектив национальностей. Русская, еврейская и — что самое главное! — немецкая. У нее какая-то двоюродная бабушка вышла замуж за немца, и это сильно изменило кровеносный состав семьи. Время от времени одни гены берут верх над другими, и Мышка становится невыносима. Так вот, когда в ней бурлит немец, она начинает изводить окружающих по поводу срока годности йогуртов, качества помола кофе и кухонных тряпок. Тряпки эти после каждой протирки стола следует стирать с мылом, складывать вчетверо и вешать на специально приспособленные крючки. И — попробуй ошибись! Бездумное шатание по магазинам в такие дни становится экспериментом на выживание. Она заглядывает под подкладки пальто и ощупывает каждый миллиметр швов. Ищет изъяны. «Немчура проклятая!» — шипим мы с Муркой. Но сделать ничего не можем. Однажды в один из своих немецких заскоков Мышка полтора часа заглаживала стрелки на сатиновых трусах Джигита. Что после этого скажешь?

В магазин масок мы заходим с трепетом душевным. Мышка бросается на груду масок и зарывается в нее с головой. Наружу рвется только слабое похрюкивание и сладострастные стоны. Наконец она выныривает с маской в руках.

— Вот, девочки! — И горделиво поднимает маску над головой. — Прекрасный вырез глаз! Края идеально заполированы!

— Мышь, — говорим мы, — это детская маска. Тебе не налезет.

— Да, действительно, — удивляется Мышка и ныряет обратно.

Минут через десять ее голова снова появляется на поверхности.

— Вот, девочки! — говорит она. — Идеальное наложение краски. Я не заметила ни одного наплыва!

— Мышь, — говорим мы, — это не маска. Это заготовка. Она вообще не покрашена.

— Да, действительно! — удивляется Мышка и ныряет обратно.

Минут через пятнадцать ее голова снова появляется на поверхности. За это время мы успеваем подружиться с хозяйкой магазина и выпить по чашечке кофе.

— Вот, девочки! — говорит Мышка. — Чудные кружева. Все узелки плетения одинаковой величины. Посмотрите, какая великолепная идея — оформить маску кружевами!

— Мышь, — говорим мы, — это кружевной воротничок. Там маски вообще нет.

— Да, действительно! — удивляется Мышка. — А я думала, она случайно отклеилась. — И ныряет обратно.

Минут через двадцать ее голова снова появляется на поверхности. Тем временем хозяйка магазина заканчивает рассказывать нам историю своей жизни. В руках у Мышки жуткая кривая маска, раскрашенная в багровые и зеленые тона.

— Какая прелесть! — вздыхает она, любуясь на свою маску. — Посмотрите на эту колористику!

— Только через мой труп! — в грубой форме отрезает Мурка.

— Тогда эта. — И Мышка извлекает на свет розовое чучело в голубых трупных пятнах.

— Я немедленно покидаю эту страну! — заявляет Мурка с отнюдь не дипломатической непреклонностью.

— Да? — удивляется Мышка и покачивает на руках обе маски, как будто собирается покупать их на вес. — А мне нравится. Может, все-таки эту… — И она поворачивается к багровой. — Или эту… — И она поворачивается к трупной. — Нет, лучше все же эту… — И она поворачивается к багровой.

Длиться это может часами.

— И масочки кровавые в глазах, — бормочет Мурка, твердым шагом подходит к Мышке, выхватывает у нее маски и выставляет ее за дверь.

— Ну что, Мопс, — поворачивается она ко мне. — Спрячем наши истинные лица?

— Может, наоборот, покажем?

Мурка кивает. Через пять минут у нас в руках: маска Пьеро и длинный белый шелковый балахон с мохнатыми помпонами вместо пуговиц для Мышки, маска Пиноккио с длиннющим острым носом, полосатый колпачок с кисточкой, полосатые гольфы и коротенькие штанишки для Мурки и маска Коломбины, декорированная платьицем с пышной клетчатой юбочкой и бубенцами — для меня.

Мы возвращаемся в гостиницу и переодеваемся в карнавальные костюмы. Пора ехать на маскарад. Чиполлино за стойкой нет, и это наводит меня на мысли о неудавшейся личной жизни. «Вот возьму и познакомлюсь с каким-нибудь итальянцем!» — мстительно думаю я, как будто Чиполлино узбек или по крайней мере представитель малых народов Севера. О, как несвоевременны были эти мысли! Как пагубны! Как тлетворны!

Мы хватаем такси и едем в бар, название которого Челентано написал Мурке на бумажке. Бар находится на окраине города, в грязноватом подвале. Ничего хорошего от такого заведения ждать не приходится. Я и не жду. Детина в драных джинсах проверяет на входе наши пригласительные билеты. На меня он смотрит с какой-то странной ласковой улыбкой и, кажется, даже хочет погладить по плечу. Я уворачиваюсь от его лапищи, и по щербатой лестнице мы спускаемся вниз.

Внизу полно народу. В воздухе стоит какой-то странный запах. У меня начинает болеть голова. Мышку тошнит, о чем она сообщает мне полузадушенным голосом из-под маски. Я не вижу ее лица, но готова поклясться, что оно отливает трупной голубизной, как полюбившаяся ей маска, оставленная в магазине. Мурка скачет рядом. Она высматривает Челентано. Вот он появляется и увлекает ее за собой в глубь подвала. Мурка млеет. «Как хорош!» — шепчет она нам, прежде чем испариться. Лично мне кажется, что Челентано сильно смахивает на манекен из магазина мужской одежды. Но свое мнение я предпочитаю держать при себе.

Чья-то рука ложится на мое плечо. Я оборачиваюсь. В черной полумаске и черном плаще передо мной стоит дивное видение. Видение тянет меня за руку в сторону барной стойки.

— Иди к Муре! — сквозь зубы шепчу я Мыши.

— Убьет! — так же сквозь зубы отвечает мне Мышь.

— Пристройся сзади и попытайся остаться незаметной! — скрежещу я.

Мышь отваливает. Видение все настойчивей тянет меня за собой. От него исходит нежный, чуть женственный аромат. Я знаю этот аромат. Так пахнут одни духи от Черрути. Они мне очень нравятся.

Черрути сажает меня на высокий стул у стойки и заказывает коктейли.

— Кара! — говорит он, что в переводе с итальянского означает «дорогая!», и берет меня за руку.

Неужели даже под маской он разглядел мою неземную красоту?

Между тем Черрути вынимает у меня из рук бокал с коктейлем, поднимает со стула и ведет танцевать. Движения его воздушны, прикосновения легки. Черрути нежно вынимает у меня из рук сумочку и оглядывается, как бы в раздумье, куда бы ее пристроить, чтобы освободить мне руки. Ничего не придумав, он отдает сумочку обратно и спрашивает:

— Здесь или дома?

Я совершенно теряюсь. Что значит: здесь или дома? Или мне послышалось? Может, я неправильно перевела? Я пожимаю плечами. Мол, как хочешь, дорогой.

— Дома, — решает Черрути и увлекает меня к выходу.

На этот раз я перевела совершенно точно. Ведь «коза» по-итальянски дом, правда? Я оборачиваюсь, чтобы подать девицам знак. В том смысле, чтобы не ждали к завтраку. Мурка танцует с Челентано, положив мордаху ему на плечо. Мышка уныло топчется сзади, волоча по полу рукава своего белого балахона. Мы с Черрути выходим в ночь. Вот он — вот он, тот счастливый случай, подвернувшийся мне, чтобы я смогла отомстить Чиполлино за порушенные надежды!

Мы идем по темной улице. Черрути сосредоточен и даже несколько хмур. Я спотыкаюсь на картонных каблучках. Черрути подхватывает меня под локоть и что-то быстро произносит. Что — я не понимаю, но по интонации догадываюсь, что он предлагает мне снять маску для беспрепятственного прохождения дистанции до этой самой «козы». Я пытаюсь снять маску, но какая-то тесемочка зацепилась за какую-то завязочку, и узелок затянулся. Я дергаю за тесемочку, но узелок затягивается еще туже. Черрути подходит ко мне, поворачивает спиной, развязывает узелок и снимает маску.

— Спасибо! — говорю я на чистом русском языке и оборачиваюсь.

Черрути смотрит на меня. Глаза его расширяются. Рот раскрывается. Он шмякает губой о губу, как обалдевшая рыбина, и вдруг издает странный жалобный звук.

— А! — вякает Черрути. И еще раз: — А-а-а!

Впечатление такое, будто он пробует голос перед оперной арией. Потом Черрути несколько осваивается с ситуацией и голос его крепнет.

— А-а-а-а-а! — орет он. И звук этот полон ужаса.

Тут я тоже пугаюсь. Неужели у меня что-то с лицом? Что-то страшное? Я судорожно ощупываю нос и щеки. Вроде все в порядке.

— А-а-а-а! — орет Черрути.

Наконец он замолкает.

— Ну что ты? Чего орешь? — ласково спрашиваю я. Мама учила меня не раздражать сумасшедших.

Черрути с трудом переводит дыхание.

— Кто ты? — тихо спрашивает он.

Ей-богу, странный вопрос. Что он ожидает услышать? Мою автобиографию? Должность? Социальное положение? Гражданское состояние?

— Я Мопси, — просто отвечаю я.

— Моп-си… — повторяет он по слогам. — Мопси — это что?

— Мопси — это я, — еще ласковей говорю я.

Дать ему подробные объяснения я не в состоянии — нет у меня такого запаса иностранных слов. После краткого раздумья я лезу в сумочку за русско-итальянским разговорником. Тут Черрути ведет себя еще более странно. Он бросается на меня с тигриной прытью и выхватывает сумочку из рук.

— Нет! — кричит он. — Я сам! — И срывает с моей сумочки замок.

Я пытаюсь протестовать. Что, честное слово, за безобразие такое! Это все-таки моя сумка! Но Черрути, видимо, считает иначе. Он опрокидывает сумочку и вытряхивает вещи прямо на землю. Моя чудная пудреница от Живанши прыскает на булыжник зеркальной россыпью. Черрути роется в сумке. Наконец останавливается, поднимает голову и медленно подходит ко мне.