Ольга Шумяцкая – Комедия дель арте (страница 16)
Негнущимися пальцами из маминой рабочей шкатулки Черрути вытаскивает иглу с суровой нитью и штопает себя крупными неровными стежками. Потом надевает глухой костюм, заматывается шарфом, надвигает на глаза шляпу и низко опускает голову. Мелкими дробными шажками идет он по улице, чувствуя, как под костюмом лопаются суровые стежки и… тело его наконец распадается на две половинки. У каждого из двух Черрути одна рука, одна нога, одно ухо, один глаз и половинка носа. Однако скоро на гладкой стороне происходит внутреннее движение — и наружу с необычайной быстротой лезут недостающие конечности. И даже кусочек хвоста пытается выклюнуться из мягких мест, однако Черрути быстро прихлопывает мерзавца ладонью. Наскоро оправив гардероб, один из Черрути тут же бежит в ближайшее казино, а другой — в зал научной периодики библиотеки имени Данте.
Проснулся Черрути в холодном поту.
Итак, вырисовывалась престранная картина: порочные гены плюс ошибочная блокада плюс неприятная дама плюс укус пчелы плюс кошмарный сон создали предпосылки для одинакового развития левой и правой половинок мозга. А известно, что в человеческой голове одна половинка мозга руководит мужчинами, а другая — женщинами. Так вот, у нашего Черрути они руководили одновременно и равноправно. И стал Черрути замечать за собой всякие женские штучки. Ну, там, духи женские выбирает, на кухне возится, бельишко в магазине меряет с кружевцами, на мужиков заглядывается. Беда прямо. Потом женская половина стала потихоньку мужскую вытеснять. Скандалы закатывала. Зарплату требовала всю до копеечки. На помойку гоняла каждый день. «Погубил, — говорила, — мои лучшие годы, ирод проклятый!» А однажды поутру Черрути вдруг обнаружил себя в трусах и майке, прыгающим через столы и стулья. За ним по квартире гонялась со скалкой его женская половина. И, что характерно, норовила треснуть прямо по темечку. Хотел Черрути сбежать. А куда? От себя, как говорится, не убежишь. Когда же он перестал скакать и пришел в себя, в голову ему пришла здравая мысль. «Черт с ней, с женской половиной! — подумал он. — Придется смириться!» И смирился. Женская половинка со временем совсем обнаглела и заняла в его организме все лучшие места. А там и Марио появился. И обрел Черрути свое женское счастье.
Вот такую историю рассказал мне Черрути, попивая винцо. После нее я долго не могла уснуть, ворочаясь в углу на своих одеялах.
СЦЕНА СЕДЬМАЯ,
в которой Мышка чувствует себя отверженной, а Мурка обманутой
Утром я проснулась от грубых толчков в бок. Надо мной стоял Марио, держа в руках фаянсовую кружку с отбитым краем. Из кружки пахло скверным кофе.
— Вставай! — неприветливо сказал он. — И иди!
— Куда? — спросила я, беспомощно моргая.
— Домой! — грубо брякнул Марио. — Нечего тут… у нас!
Я встала и пошла. Волоча за собой маску Коломбины, звеня бубенцами и подбирая клетчатую юбочку, чтобы не споткнуться на лестнице. На улице меня догнал Черрути.
— Прости, кара! — сказал он и протянул мне сумочку, в которую были аккуратно уложены мои вещички, даже разбитая пудреница.
Я встала на цыпочки и чмокнула его в небритую щеку. Сладостный аромат окутал меня. Но теперь-то я знала, почему Черрути пользуется женскими духами.
В отеле на полу возле нашей двери, прислонившись спиной к стене, сидела Мышка в своем белом балахоне с мохнатыми помпонами вместо пуговиц. Маска Пьеро сдвинута на затылок. Морда грустная. Казалось, что у Мышки два лица и оба печальны. Я села рядом на пол и вытянула ноги, перечеркнув ими коридор.
— Как дела? — тоскливо спросила Мышка.
— Нормально, — ответила я.
— У него была? — еще тоскливей спросила Мышка.
Я кивнула.
— Любовью, наверное, занимались? — Ее голос был так тосклив, что захотелось удариться пару раз головой о стену.
— Не-а, не занимались.
— Да? — оживилась Мышка, даже румянцем залилась. — А чем занимались?
— Да ничем. Кьянти пили. С ЛСД.
— ЛСД? — Мышка нахмурилась. Что такое ЛСД, она не знала. В принципе, что ЛСД, что ЛДПР, для Мышки это все равно.
— Ну да, наркотик такой.
— Наркотик?! — Мышка в ужасе. — Он что, принуждал тебя к приему наркотических средств? Надо немедленно заявить в полицию!
— Да ни к чему он меня не принуждал! Посидели, поболтали, как культурные люди, винишка выпили, ЛСД закусили, потом спать пошли. Я одна, а он с Марио.
— Марио? — Тут Мышка перестает что-либо понимать. — Это еще кто такой?
— Любовник Черрути. Ну что ты смотришь, как дохлый карась? Сожитель. Хозяйство у них одно. Это тебе понятно?
— Понятно. Так он голубой, твой Черрути?
— Я тебе больше скажу. Он еще и наркоман. И дилер. Он меня принял за Лауру.
Мышка обалдело мотает головой. Она уже не справляется с обилием информации и буквально на глазах начинает распадаться на части.
— За Лауру? — лепечет она.
— Ну что тебе опять непонятно? Лаура в костюме Коломбины должна была принести наркотики. Поэтому он принял меня за Лауру. Я ведь тоже была в костюме Коломбины.
— А откуда ты знаешь Лауру? — спрашивает Мышка.
— Я не знаю Лауру, — терпеливо объясняю я. — Я ее вычислила дедуктивным методом.
— А-а! — Мышка облегченно вздыхает. Наконец-то она услышала знакомые слова. — Странные какие люди, — задумчиво тянет она. — И место какое странное! И пахнет там странно!
— Нормальное место, Мышь. И пахнет нормально. Марихуаной. А ты чего хотела? Чтобы бабушкиной сдобой пахло?
Мышка молчит.
— Ну, а у тебя как дела? — спрашиваю я. — Выгнала? — И киваю на дверь, за которой, судя по всему, притаилась Мурка со своим Челентано.
— Не, не выгнала. Вообще не пустила. Велела здесь сидеть и никуда не уходить. Даже на завтрак не разрешила спуститься. — И Мышка начинает тихонько всхлипывать.
— Почему?
— Боялась, что потеряюсь.
— Ладно, Мышь, не кручинься, — пытаюсь я утешить голодную Мышку. — Сейчас пойдем, кофе выпьем. Я тоже без завтрака. А что вы вчера делали, когда я ушла?
Мышка начинает рассказывать. Рассказ ее печален. После моего исчезновения с Черрути Мурка продолжала танцевать с Челентано, а Мышка продолжала топтаться сзади, подметая грязный пол рукавами балахона, чем очень раздражала Мурку, которая планировала остаться наедине с возлюбленным. Пару раз Мурка сказала Мышке: «Брысь!» Пару раз: «Кыш!» Пару раз просто ее шуганула. Но Мышка делала вид, что ничего не понимает, потому что боялась одна выйти на улицу. Поняв, что от Мышки не отделаться, Мурка высказалась в том смысле, что «Мопси совершенно обнаглела, ее нельзя пускать на самотек, так и норовит с кем-нибудь улизнуть и оставить на ней, Мурке, обязанности по содержанию Мышки на своей шее». После чего парочка удалилась в бар трескать коктейли. На этом месте я прерываю Мышку.
— Мышь, — говорю я, — понятно, что ты не по этой части, но вспомни, Челентано ничего не предлагал Мурке? Такого беленького, в бумажке? Может, она в туалет бегала? Может, она вела себя как-то… ненормально?
— Не, — говорит Мышка. — Не предлагал. Я все время рядом стояла, чтобы она обо мне не забыла.
Я вздыхаю с облегчением. Мурке что ни предложи — все в рот тащит, любую гадость. Как ребенок. Челентано, видимо, испугался унылого Мышкиного вида и воздержался от совращения Мурки. А Мышка тем временем продолжает рассказ. После коктейлей парочка, пошептавшись, направилась к выходу. Мурка приказала Мышке следовать за ними на расстоянии трех метров и ближе не подходить. Выйдя на набережную с Мышью на хвосте, Мурка с Челентано направились в один из самых дорогущих ресторанов, перед которым на огромном дубовом столе стояло серебряное блюдо, и там, на этом блюде, обложенный кусочками льда, как покойник цветами, лежал громадный краб, похожий на оранжевую кляксу. Вход в ресторан охранял швейцар, смахивающий на оперного тенора.
Там, у входа в ресторан, и произошла безобразная сцена, свидетелем которой стала Мышка. Швейцар преграждал Мурке путь, растопыривал руки и кричал, что гражданам в коротеньких штанишках и полосатых вязаных гольфах в их ресторане места нет. Мурка тоже растопыривала руки, выпячивала грудь, толкала ею швейцара и орала: «Да пошел ты! Я ща тут! И не таких делали!» Потом она немного успокоилась и заявила, что сию секунду буквально только что сбежала с великосветского карнавала и в доказательство нацепила на морду маску Пиноккио с длинным острым носом, которым и уколола швейцара прямо в крахмальную манишку. Швейцар непроизвольно отскочил, и Мурка пролезла внутрь.
В ресторане они с Челентано полночи лопали оранжевого краба, танцевали и целовались, а Мышка мерзла на скамеечке неподалеку. На рассвете все тот же уколотый швейцар вынес ей пластмассовый поднос с мисочкой макарон. Мышка жевала холодные макароны, и слезы сыпались из ее глаз прямо на мохнатые помпоны.
В этом месте своего рассказа Мышка опять начала всхлипывать и скоро разразилась душераздирающими рыданиями.
— У всех приключения! — рыдала Мышка. — А я на полу в коридоре, даже в туалет не ходила!
— Не плачь, Мышь! — говорю я и прижимаю ее бедную головушку к груди. — Будет и на твоей улице туалет. Пойдем завтракать!
Мы спускаемся вниз. Чиполлино за стойкой не наблюдается. Наверное, сегодня не его смена. В полном молчании мы выпиваем кофе и зажевываем его крекером. Поднимаемся в номер. Дверь нашей комнаты распахнута настежь. В коридор рвется истошный Муркин визг. Мы боязливо засовываем головы внутрь. Челентано в чем мать родила жмется в углу. Надо сказать, что мать родила его богато. В руках у него мятый листок бумаги. Он дрожит всем своим волосатым тельцем, трясет листком и поскуливает. Мурка в мужских брюках, подпоясанных зеленым ситцевым пояском, стоит на кровати прямо в своих здоровенных бутсах. Ее указательный палец нацелен на грудь Челентано. Мурка визжит. Челентано дрожит. Видно, что между ними нет никакого взаимопонимания.