Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 39)
— Клянусь Аполлоном врачом, — проговорил Каллист.
Кандид внезапно упал на колени и уткнулся лицом в ложе хозяина.
— Не плачь, мой добрый Кандид, — ласково произнес Леонтий, гладя его голову другой рукой. — Вот, здесь и твоя вольная… и еще вольные Нимфее, Соклу, Просдоке и Гимну. Каллист врач позаботится о вас. Каждому полагается по двадцать монет, Каллист.
— Не умирайте, хозяин, — прошептал Кандид, целуя одеяла, укутывавшие Леонтия. — Лучше быть вашим рабом, чем ничейным свободным!
— Ну, Кандид, ну же… Женишься на Просдоке… купишь домик, будешь торговать… — улыбнулся Леонтий. — Не плачь.
— И еще, Каллист — в Новый Рим поедете за счет архиатрии… у меня еще остались неиспользованные поездки, так что не потеряй — вон там пергамен с разрешением. Кажется, все разъяснил вам… А ты, Фессал — вот кому кровь пустить надо! Бледный, как гипсовый Телесфор…
— Леонтий врач… — выдавил Фессал, опускаясь на колени рядом с Кандидом. Тот незаметно отошел прочь, сел на ковер у ног Леонтия.
— Дитя мое, мужайся…
Леонтий привлек к себе Фессала, поцеловал его светлую макушку.
— Подай-ка мне вон то письмо, Каллист, — попросил он. — Или лучше, сам прочти нам вслух.
Каллист взял с деревянного столика кусок пергамена.
— Это пишет мой друг из Рима, Марий Викторин… Он философ, грамматик и поэт… Тоже старик, приехать уже в Никомедию не может… Читай же!
— Хозяин, пресвитеры прибыть изволили, — вбежала в комнату молодая рабыня с красными от слез глазами.
— Зови их, Просдока, дитя мое, — слегка улыбнулся Леонтий. — А ты, Кандид, принеси тот самый белый хитон, что мы вчера с тобой искали… и зажги свечи. Каллист, как бы я хотел, чтобы ты был со мной в это время! — Леонтий прерывисто вздохнул, опуская устало веки.
Каллист в молчании смотрел на него, держа почти невесомые ладони старца в своих ладонях.
— Я буду с вами, Леонтий врач, — прошептал он. — Я никуда не уйду.
— Дитя мое, ты — эллин, тебя не разрешат… Подождите с Фессалом снаружи… это недолго… потом зайдете… и вот еще что — наклонись, я скажу тебе на ухо… вот так…
Изо рта Леонтия пахло мятой и сирийским нардом — эти пастилки, что обычно помогали ему при сердечных приступах, готовила толстая, крикливая ключница Нимфея.
— Ты не пиши ничего отцу Евстафия, слышишь, дитя мое?
Каллист втянул ноздрями воздух и промолчал.
— Я скажу тебе — но это тайна, поклянись, что не скажешь никому… Орибасий хотел его усыновить, но до сих пор не собрался… он сейчас далеко, в Галлии… с Юлианом… не хочет побочного сына возить с собой… Евстафий переживает…
— В лупанарии? — вскипел Каллист и смолк, проклиная свой норов.
— Дитя мое, Каллист, — покачал головой Леонтий. — Он мать свою там навещал… Помнишь, та красавица… черноволосая… что от фтизы умирает…
Леонтий покачал головой, бессильно закрывая глаза. Словно громом пораженный, Каллист безмолвно стоял на коленях у ложа архиатра.
— Обещай мне, что не напишешь… он приходил сегодня ко мне, умолял…
— Обещаю, Леонтий архиатр, — ответил Каллист.
Он уже ясно видел, что старик умирает, что тень смерти все больше и больше закрывает его лицо, что глаза Леонтия уже приобрели тот странный плавающий взгляд, который говорит о близости неотвратимого. Каким далеким и мелким показалось ему то возмущение незаконнорожденным разнузданным сыном Орибасия врача, которое не отпускало его весь день. Благие боги, да пусть он остается, пусть учится в никомедийской врачебной школе, пусть хоть всего Сотада перечитает…
— Леонтий врач…
— Дитя мое, вот они идут. Подожди снаружи… но ларец непременно с собой возьми, сейчас… и приходи потом… как они выйдут, сразу же зайди, слышишь?
…У тяжелой льняной шторы, плотно закрывавшей вход в комнату архиатра, неподвижный, словно статуя, юный чтец в тесном, поношенном хитоне выговаривал растерянному Фессалу:
— Нет, нельзя. Написано: «не бросайте святыню псам».
— Но я же не пес, какой же я пес! Леонтий архиатр был мне за отца…
— Не спорь. Ты же эллин? Вот. Поэтому тебе нельзя присутствовать во время совершения таинства, — молодой человек ковырял носком поношенной сандалии трещину между плитами каменного пола.
— Но послушай… как тебя зовут?
— Севастиан.
— Севастиан, я спрячусь здесь, за занавесью. Я не буду подходить близко! — продолжал горячо упрашивать лемноссец.
— Нельзя! Как тебя звать?
— Фессал…
— Фессал, это нельзя… Пресвитер Гераклеон не позволит…
— Севастиан, я очень тебя прошу… я тихо… я хорошо к христианам отношусь… и ко Христу…
Севастиан потер потной ладонью свои прыщавые щеки.
— Не делай так, — поспешно сказал Фессал. — Еще хуже будет. Надо катаплазму из свежего лука прикладывать на ночь.
— Это эллинское средство. Я священным маслом каждый вечер мажу и молюсь, — немного неуверенно проговорил Севастиан, ощупывая свое пятнистое лицо.
— Лук — это хорошее средство! — воскликнул Фессал, хватая его за рукав хитона. — Асклепиад Вифинский про него писал… и Аретей… Ничего в нем эллинского нет — это же просто врачебное искусство. Оно — всечеловеческое. Да ведь кто-то из ваших писателей так и сказал — «все лучшее, когда-либо сказанное или сделанное людьми, принадлежит нам, христианам».
— Катаплазму из лука? — переспросил Севастиан и поморщился, задев крупный прыщ на лбу.
— Прекрати тереть лицо! — сурово сказал Фессал. — Еще больше вылезет прыщей этих. И не маслом надо, а водой умываться. С золой и сирийским нардом… — он увидел растерянность на лице собеседника при словах «сирийский нард», и добавил: — Или просто с золой, если нарда нет.
— И как ее делают, эту катаплазму? — с затаенной надеждой спросил юный чтец.
— Севастиан, ты с каких это пор стал водиться с язычниками?! — бородатый толстолицый мужчина в длинном хитоне схватил чтеца за локоть. — Я надеюсь, это не твой друг?
— Нет-нет, — отступая, поспешил заверить Фессал грозного диакона. — Я только спросил… я сейчас ухожу.
Севастиан, покрасневший и сконфуженный, беспомощно переводил взгляд с одного собеседника на другого.
— Небось, снадобья свои эллинские предлагал? — пророкотал диакон. — Мы, христиане, у врачей не лечимся. Это у вас, эллинов, так принято, а мы всю свою надежду в Боге полагаем, а после Него — в Его Сыне, сотворенном прежде всех веков. Пошли, Севастиан — отец Гераклеон уже прибыть изволили.
Диакон расправил плечи и хозяйским жестом отодвинул занавесь, увлекая чтеца за собой. Севастиан бросил на Фессала умоляющий взгляд, и скрылся в полумраке.
— Хорошо, что свиньей не назвали и не пожелали с обрыва броситься, — сказал Каллист. — Про моих родителей кто-то из христиан так поговаривал. Они разбились на повозке, в море с обрыва упали… насмерть.