Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 40)

Фессал, вздрогнув, обернулся к Каллисту.

— Они никого не пускают на эту мистерию, бесполезно просить, — кусая губы, добавил Каллист. Он стоял до этого в стороне, отвернувшись — не хотел вмешиваться в разговор Фессала со своим знакомым чтецом. Они присели на мраморное основание одной из колонн.

— А потом… Леонтию врачу уже нельзя будет с нами встречаться? — срывающимся голосом спросил лемноссец.

— Потом — можно. Это недолго… ну, мистерия эта… — ободрительно проговорил Каллист.

— Да? — обрадовался его ученик. — А что там делают, вы не знаете, Каллист врач?

— Чтобы человек прошел христианское посвящение, его в воде крестят, — ответил вифинец. — Ты не знал разве?

— А почитатели Митры — тоже в воде крестят, да, Каллист врач?

— Не знаю, Фессал.

— Они тоже никого не пускают непосвященных. И женщин.

— Ну, этим-то они от христиан и отличаются, — заметил Каллист.

— А правда, что Константин Великий сначала Митру почитал, а потом стал христианином?

Каллист понимал, что Фессал ведет весь этот разговор, потому что боится молча сидеть с гнетущими его мыслями.

— Да… говорят… — нехотя ответил он, поддерживая разговор. — Непобедимое Солнце.

— И он, говорят, крест на солнце увидел?

— Фессал, я, право, не знаю всех этих историй, — нахмурился Каллист. — Но то, что он чудом взял старый Рим — это точно. Если бы Максенций не вышел к Мильвийскому мосту, а засел за стенами Рима держать оборону, Константин никогда бы не стал императором.

— Он в Тибре утонул, Максенций?

— Да. Он странный был человек — его мать была сириянка, Евтропия. Варварская кровь…

— У Евстафия отец среди варваров живет… Орибасий врач… в Лютеции… Он у начальника западных легионов, Юлиана, архиатр…

— Юлиан — талантливый полководец, — заметил Каллист. — Навел в Галлии порядок.

— Он двоюродный брат императора Констанция, Каллист врач?

— Он… он сын Юлия Констанция, брата Константина Великого. Его отца убили во время мятежа после смерти Константина, когда началась борьба за трон. Ему было шесть лет тогда. А мать умерла, когда он еще был грудным младенцем.

— Да… казалось бы, племянник Константина Великого, а такая судьба, — вздохнул Фессал.

— Если бы императрица Евсевия не заступалась бы за него, Констанций бы его казнил, как его брата Галла, — кивнул Каллист. — Кесарий рассказывал, что его брат, Григорий, встречался с Юлианом в Афинской школе. Он был всегда нелюдим и мрачен.

— Еще бы! — воскликнул Фессал. — Будешь таким, когда всех родных чуть ли не твоих глазах перережут… и потом почти под арестом жить, в чужом краю… его же, кажется, в Каппадокии держали вообще взаперти?

— Вроде да… Маленьким мальчиком, а потом второй раз, уже юношей… ну, это их дела, императорские, Фессал. Нам-то что… Посмотри-ка, они уже закончили? Выходят?

…Каллист и Фессал снова вошли в тихую, опустевшую комнату. Просдока молча сидела у ног Леонтия, обнимая их и пытаясь согреть своим дыханием.

Тонкий луч чертил на александрийском ковре безупречную светлую линию, уходящую в синеющее в просвете занавесей небо.

Темная фигура шевелилась в углу.

— Дети, — говорит Леонтий. — Дети… Евстафий… ну же…

— Фессал… прости меня… — выдавливает Евстафий, слегка заикаясь. — Я не нарочно.

— Я знаю, знаю, — кивает часто головой лемноссец, крепко пожимая ему руку над постелью архиатра Никомедии.

— Простите меня, Каллист врач… — бубнит Евстафий.

Каллист кивает и склоняется к старику в белоснежном хитоне. От Леонтия пахнет уже не пастилками, а легким и терпким запахом — знаменитое вифинское миро из тридцати веществ…

— adesto lumen verum pater omnipotens deus adesto lumen luminis mysterium et virtus dei adesto sancte spiritus patris et filii copula tu cum quiescis pater es cum procedis filius

in unum qui cuncta nectis tu es sanctus spiritus, — шепчет Леонтий. — Ах, Каллист, я и не знал, что ты так страдаешь приступами гемикрании… Ты при гемикрании так поступай, старое народное средство, но очень помогает… вы, молодежь, старые средства не жалуете, я знаю… но ты попробуй все-таки… зубчик чеснока в противоположное ухо… можно чеснок с перцем растереть, это даже еще и лучше… бедное дитя… и ты никогда не жаловался… все терпел… а я и не замечал… прости меня…

— Нет, что вы, что вы… — бормочет растерянный Каллист, целуя его прозрачные руки, — зачем вы извиняетесь, Леонтий врач… я все сделаю… чеснок и перец в противоположное в ухо…

«С нами пребудь, Свет Истинный, Боже Всесильный! С нами пребудь, Ты, Свет от Света, Тайна и Божия Сила! С нами пребудь, Ты, Дух Святой, цепь золотая, Ты, с Отцом, от Кого Ты исходишь, и с посылающим Сыном, Все во Едино связуешь, будучи Духом Святым. Греки зовут Его Логос, Бог, что в недре Отца возлежит. Причина всего сотворенного, Виновник создания твари. Ничто из созданных не вошло в бытие без Него. Христос — этот Логос, и если сей Логос есть Жизнь, То Он рожден от Отца, и Богом зовется Живым. По сущности — Бог, и будучи Богом — Он самосущная жизнь. Сын, Рожденная Жизнь — есть Логос и Бог существом».

Леонтий слегка улыбается.

— Ты спрашивал меня как-то о Пантолеоне, Каллист… я не ответил тогда… да, я знал его, я был дитя, тяжко болел, страдал от мочекаменной болезни… родители не знали, что делать, так я страдал. И он совершил камнесечение, не помню, как это он сделал, это ведь должно быть очень больно, а я ничего не почувствовал, и назначил отвар из травы «слезы Елены», и больше никогда у меня не было приступов, навсегда прошли, — голос старика от напряжения начинает угасать, и он замолкает, чтобы собраться с силами.

Каллист и Фессал тревожно и растерянно смотрят друг на друга. Леонтий касается их рук, гладит их пальцы. На груди его сияет золотой знак — соединенные навек буквы «Хи» и «Ро».

— Ты хотел знать, Каллистион, дитя, был ли у меня экстаз… — Леонтий смотрит на вифинца, глаза его сияют. — О Триада, Троица… тени ее приводят душу в восторг…

Единое Начало, Иной едино с Иным, И всегда Иной — с Иным, О Троице Благая!

— Почитай еще, Фессал…

Помилуй, Господи! Христе, помилуй! Ты — дух мой, Слове, Ты — душа моя, Слове, Ты — плоть моя, Слове! Помилуй, Господи! Христе, помилуй!