Ольга Сазонова – Башня бабочек (страница 3)

***

С тех пор он стал прилетать часто. Хотя Даше казалось, что от встречи до встречи проходит маленькая вечность – он появлялся снова и снова, невероятный, сильный, крылатый, он катал Дашу в головокружительной высоте. Он взлетал над горами и, описав восхитительный круг, бережно опускал ее возле желтых цветов.

Казалось, будто между ними натянута незримая нить, и можно передать по ней что угодно. Даша передавала привет или сама получала его; с порывом теплого ветра он достигал ее, тоже теплый и веселый, тыкался в руку или в лицо, словно ласковая кошачья морда, он становился улыбкой и долго не сходил с лица.

Однажды Даше показалось: она слышит знакомый свист. Выбежав из пещерки ему навстречу, она напряженно всматривалась, крутя головой во все стороны, но ей никак не удавалось его увидеть, и скоро она поняла, что это свистит ветер. Он с каждой минутой становился сильнее, подталкивал ее к самому краю, и Даша вспомнила, как однажды состоялся странный разговор.

– Ты видишь башню?

– Не вижу…

Он молчал, как показалось Даше, очень-очень долго.

– А что видишь?

– Далекий берег.

Даша забыла об этом, но теперь поняла: он должен найти какую-то башню и, хотя лучше его никто не видит, – он сам не сможет увидеть ее. Что ж – она будет его глазами. С тех пор Даша стала стараться увидеть башню.

Утром поднялся ветер, полный нового тревожного смысла. Он кружил вокруг Даши, будто искал чего-то, и она очень скоро поняла: что-то действительно потеряно, что прежде наполняло ее радостным теплым покоем. Сейчас на этом месте зияла брешь. В эту брешь проваливалась половина ее существа и совершенно терялась там. Даша вздохнула: ожидание невероятно отяжелело. Ей так хотелось прижаться к нему. Когда он прилетал, она чувствовала себя опять целой.

Вот наконец показались его крылья и длинная шея – наконец! Он летел, освещенный солнцем, он ближе и ближе. Он! Он!

Даша бросилась ему навстречу, обняла длинную твердую шею стала гладить и гладить переливчатые блестящие пластиночки чешуи. Он сиял на солнце. Он был такой красивый.

И снова они кружили над прекрасной Дашиной горой, и снова вернулись обратно.

Даша никогда прежде так не думала, а сегодня ей пришла мысль: сколько я могу оставаться здесь? Мысль была острой. Даша почувствовала, что с ней надо быть очень осторожной.

***

Он улетел, а Даша осталась одна. Она сидела, перебирая мелкие прохладные камешки, и тут впервые тоска, ледяная и бесконечная, выползла из неведомой норы и схватила свою добычу. И трудно было вдохнуть, так туго ее кольца сомкнулись вокруг; и все, все: и песок, и ветер, – теперь пахло одиночеством, – и трава. Сгорбилась, присев рядом с желтыми цветами, и ждала, теряя силы, надежду, радость.

Так проходили минуты и дни. Минуты не тянулись – у них просто не было конца. Правда, одна все-таки как-то переходила в другую, видимо, следующая некоторое время пряталась за бесконечно длинным хвостом предыдущей, но окончательная мысль из этого вытекала только одна: он должен спасти ее от этого страшного ожидания.

Она сидела на пороге пещерки и говорила в пустоту много горячих ранящих слов, а пустота никакого ответа не посылала. Ждать становилось очень трудно. Она не могла поверить, что когда-нибудь ожидание закончится.

Когда одиночество почти сломило ее, Даша обратилась к росткам. Они всегда ей нравились, но она не пробовала разговаривать с ними. Лишь теперь она увидела их по-настоящему. Они стали ухаживать друг за другом. Утром они дарили ей сверкающие бусы росы и настроение, преподносили и посвящали ей новые распускавшиеся цветы, а она поливала их собранной в углублениях камня водой. Они были веселы и дружелюбны, осторожно приоткрывая лепестки, чтобы первый луч утреннего солнца мог коснуться спящего в сердцевине мотылька.

Ожидание росло и очень отяжелело. Даша томилась в нем, как рыбка в тесной банке, где остается все меньше воздуха. И надежда, огненно-золотой цветочек, которого убивает слишком густая тень, почти зачахла. Но вот однажды возникла невероятная мысль, будто со звоном лопнул сосуд, в котором копилось Дашино одиночество.

Даша осмотрелась. Вершины и снега, знакомые выступы, впадины, струйки тумана, скользящие в ущелья, снежные и облачные шапки, укрывающие гордые главы гор, – все это было здесь и прежде, но сегодня оно было иным, будто вдруг приблизилось, и как после долгой разлуки множество милых деталей выступило на свет, чтобы Даша снова узнала их. Эти гладкие, и эти замшелые камни будто шептали: «Мы тут, не бойся. Мы с тобой». Узкая серебристая речка глубоко внизу заблестела еще ярче: «Не отчаивайся».

Даша сказала себе: «Если ты так мучаешься, так томишься, и тебе так не нравится все… тогда ничего этого не должно быть: насупившихся мягких куч серой облачной ваты и мокрых камней, – тогда все это нужно немедленно вычеркнуть и вместо него вписать то другое, что хочется видеть. Как, должно быть, обидно станет огромной скале со стекающими тонкими струйками воды и робким, крохотным по сравнению с ней, деревьям, прижимающимся к ее мокрому боку».

И Даша сдалась: она поняла: то, что есть вокруг сейчас, – это именно то, что должно быть. Потом будет другое, а когда-нибудь будет то, что она ищет, оно придет, но сейчас самое лучшее уже здесь, и оно здесь не случайно. Казавшееся прежде враждебным и лишним только оно – НАСТОЯЩЕЕ.

Дружественное этой мысли тут же ответило тихое мерцание внизу, в долине. Даша поднялась и стала спускаться в долину. Несколько дней она провела в пути и вот оказалась у берега той самой реки, которая сверху казалось струйкой новогоднего елочного дождя.

***

Почти спустившись с горы, Даша села отдохнуть на нагретый солнцем камень и, посидев пару минут, почувствовала, что это весьма необычное место. Первое, что почудилось Даше: где-то рядом шумит вода; второе, что кто-то очень внимательно на нее смотрит. Даша огляделась: совсем близко от того места, где она сидела, был вход в пещеру. Даша заглянула в нее и прокричала: «Это я, Даша, а вы кто?» Ей стало немного страшно, но все же очень захотелось туда забраться.

– Яяяя, – послышалось в ответ: Дааа – шааа – оооо!

От зеленой, поросшей мхом стены, отделилось крайне необычное зеленое существо и посмотрело на Дашу из-под косматых бровей. «Я живет здесь», – меланхолично сказал Зеленый. И Даша представила, что там, в пещере, живет какое-то Я и пещера наполняется его дыханием и сонным урчанием.

– Можно мне войти?

Зеленое существо посторонилось, село по-турецки и молча кивнуло, достав удивительным образом из своего небольшого кармана длинный прут и перочинный ножик. Даша сделала несколько осторожных шагов и остановилась. Существо еще раз кивнуло и указало прутиком на вход.

Пещера была освещена сумрачным светом, и в ней было полно воды. Вода стекала со стен, образуя унылые и веселые лужи под ногами. Там, где было потемнее, лужи были унылы, в них мерцала темная вода, и Даше было страшно заглядывать в них. В других было больше света, они блестели ярко, – золотое жидкое зеркало. Даше очень захотелось заглянуть туда.

Даша осторожно шла в глубь пещеры и смотрела под ноги. И здесь, в струящейся по полу воде, мирно стекающей в пространную лужу, она вдруг увидела волшебника. Точнее сначала – свое смеющееся лицо там, дома, на любимой лавочке в саду, свою рыжую голову возле его плеча. Даша вздрогнула и вновь посмотрела в лужу. Оттуда выглядывало ее обычное, совершенно растерянное в эту минуту, отражение. И снова: то двое в летнем саду, то опять свое растерянное отражение в луже. Которая из них ты? Пришлось признать, что та что в луже… Отражение таяло и возникало снова: вот в самом большом, шириной почти во всю стену, живом текучем окне, и в этом, похожем на крошечный водопад, и в этом, – всюду она и всюду разная. И вдруг, оглянувшись, за спиной увидела на миг еще одно зеркальное видение, из которого на нее смотрела очень большая и очень некрасивая гусеница, прижавшаяся к какой-то очень высокой мрачной каменной стене.

Оторвавшись от двоящегося отражения, она шагнула вперед, вглубь пещеры. Стекающая по стенам вода напоминала колышущийся прозрачный занавес. В нем тоже играли отражения. Достаточно остановиться – и в текущем зеркале рождалась глубина, за пеленой неярких играющих в темной воде бликов распахивалось в эту глубину окно.

Не отрываясь, Даша смотрела в текучие водяные окна. Там скользили и переливались картины. Иногда Даше почти удавалось остановить их на мгновенье и почти догадаться, что же нарисовано там. И вдруг одна из картин остановилась сама, и Даша увидела ослепительно солнечный день, повозку, мальчика (лицо его показалось ей знакомо). Рядом с ним красивая девочка. Солнце слепит, и лоб ее блестит будто стеклянный. Даша чувствовала это тепло и сияние на собственном лбу, и частью чувствовала себя этой самой девочкой, но все же ее лицо было таким красивым, что вызвало легкий укол зависти: это не я. Это фея, а может быть, кукла.

А мальчик так внимательно на нее смотрит. Она и сама не могла оторвать от нее глаз. «Март!» – то ли золотоволосая фея окликнула его, то ли Даша сама произнесла это имя. И поняла, кто он, и сердце сжалось: нашла!.. Ее ни капли не смутило, что он такой: маленький, хрупкий, – такой горячей, сбивающей с ног волной радость окатила ее.