Ольга Саварец – Отражение (страница 4)

Во время съёмки они почти не разговаривали. Лиза была вожделенной моделью, и их сил хватало только на то, чтобы работать и всецело наслаждаться каждым мгновением этой работы.

Алекс приглушил свет и постарался сконцентрировать его на мягком повороте головы Лизы, с собранным, как это принято у балетных, пучком волос над высокой шеей. Линия перехода шеи в длинную узкую спину потрясла его. В ней было что-то трагическое, очень женское: беззащитность, излом, покорность, хрупкость. За них хотелось отдать жизнь. Руки! Это в них – то на колени брошенных, то вверх взметнувшихся – слышал Алекс, сводивший его с ума голос с хрипотцой. Это они страдали, радовались и умирали в её спектаклях, а сейчас покорно лежали на коленях, словно уставшие крылья Ангела. И взгляд, и осанка, и поза – всё в ней было абсолютно органично и совершенно. Но вот она повернулась, и всё изменилось. Взгляд роковой, обжигающий, не оставляющий надежды на пощаду, спина пружинистая, влекущая – и опять эти руки, зовущие и отталкивающие одновременно.

«Только ПЕРЕДАТЬ, – молил он в страстном возбуждении, – только суметь передать то, что открылось ему: этот взгляд, эти руки, это лицо…»

Сеанс их творчества был настоящим откровением, озарением, ВДОХНОВЕНИЕМ, наконец! Всё получалось само собой, они понимали друг друга почти на телепатическом уровне. Такого творческого подъёма, такой лёгкости и радости от работы у Алекса не было никогда раньше. Он чувствовал себя творцом, почти Богом – и был абсолютно счастлив.

А потом была любовь. Недолгая. Но самая настоящая. Самая ОНА. Как артефакт. Чтобы было что в оставшейся жизни вспоминать и уже ни о чём не жалеть.

А потом Лиза уехала на гастроли, а когда приехала, что-то уже погасло в них. Видимо, вычерпнуто было до дна это невозможное счастье. Сил больше на такой накал не было.

Вот они и расстались.

Принц

Это произошло ещё тогда, когда Петербург назывался Ленинградом.

Она – юная девочка, только что окончившая школу и приехавшая в Ленинград из далёкой провинции учиться. Яркая красивая брюнетка, слишком яркая для серо-угрюмого Ленинграда – высокая, с копной великолепных сверкающих волос, спадающих крупными чёрными локонами на нежные плечи. Когда она шла по Невскому, вслед ей оборачивались все: и мужчины, и женщины – слишком необычна и ярка она была для этого города, какая-то южная экзотическая птица, свободно расхаживающая по улицам, довольно скромно одетая и поэтому явно не иностранка, а своя, но такая необычно чужая.

Ей было всего семнадцать, и Ленинград казался ей тем сказочным миром, в котором её девичьи мечты должны были превратиться в жизнь, полную необыкновенных приключений и счастья. Она чувствовала себя в нём принцессой или даже королевой, но ещё не коронованной, а как бы накануне – королевой инкогнито. И как настоящая принцесса, она с замиранием сердца ждала своего принца и верила в свой сказочный бал.

И вот однажды это случилось. Отец её подруги достал для обеих пригласительные билеты на новогодний бал в Военно-медицинскую академию. Это был первый настоящий бал в её жизни, и он не имел права не стать волшебным. Всё казалось ей чудесным. Всё было похоже на сон. От кавалеров не было отбоя, она танцевала все танцы подряд, едва успевая менять партнёров, и веселилась от души. И вдруг она увидела Его. Их разделял огромный танцевальный зал. Он обернулся, и их глаза встретились. А дальше всё стало происходить как во сне. Музыка, зал, танцующие пары и голос распорядителя бала – всё стало сказочно нереальным. Он был мальчиком её мечты, Греем её грёз. В красивом сером свитере, именно в таком, в каком и должен был быть её Принц, и лицом настолько желанным и родным, а главное – таким знакомым по её девичьим грёзам, что она тотчас его узнала. Конечно, это был их бал.

Объявили белый танец, и она, отодвинув от себя настойчивого кавалера, которому только что улыбалась, направилась через весь зал прямо к своей мечте.

– Я пришла, – сказала она, с трепетным восторгом входя в его ждущие руки, как в судьбу, и ни секунды не сомневаясь в совершенной естественности своего поступка.

– Добро пожаловать, – улыбаясь, ответил он, принимая её в объятия и ограничивая теперь её жизнь и счастье именно этим пространством.

И время остановилось. Вернее, замерло. Заключённые в любовь, они уже больше ничего не замечали. Мир каждого из них был отныне ограничен глазами любимого. Они танцевали теперь все танцы подряд, не размыкая объятий и не замечая, под какую музыку танцуют. И говорили, говорили, говорили, наслаждаясь музыкой голосов и тем волшебным состоянием эйфории, которое присуще настоящему счастью.

Она потом никогда не могла вспомнить, о чём они говорили тогда.

Но вот объявили последний танец, а когда он закончился, они, держась за руки, спустились в гардероб. Он взял номерки её и её подруги (которая почему-то к концу вечера осталась одна) и встал в очередь за пальто. А потом она с ужасом увидела, что он идёт к ней, держа в вытянутых руках шикарное пальто подруги, а её старенькое, перешитое из маминого, небрежно перекинул через руку. Его намерение было весьма красноречивым. Она отпрянула от него, её лицо вспыхнуло, а глаза засверкали готовыми пролиться слезами. Такое унижение от своей бедности можно почувствовать только в семнадцать лет!

«Это моё пальто», – услышала она насмешливый голос своей спутницы. Он смешался лишь на мгновение: «Разумеется. Разрешите вам помочь?» А затем повернулся к ней и жестом пажа, прислуживающего своей королеве, надел на неё её старенькое пальто так, как будто оно было мантией из горностая.

Они вышли на улицу и, вступив в ночь, почти задохнулись от прозрачности и чистоты морозного воздуха и сказочной красоты открывшейся им картины: чёрное небо, слабо подсвеченное тусклой луной, просыпалось на землю тихим торжественным снегом, который, зажигаясь от света фонарей, начинал волшебно искриться и падал на ладони такими замысловатыми и красивыми снежинками, что каждую из них хотелось сохранить как произведение искусства.

– Смотри, – сказал он, подняв голову и любуясь этим завораживающим видом, – тебе не кажется, что снегопад похож на подвенечное платье, сшитое из миллионов бриллиантов? – и, наклонившись к её ушку, нежно добавил: – Тебе нравится этот наряд?

Она жила в Девяткино, где снимала комнату у бабушки сегодняшней подруги. В Девяткино ходила электричка от Финляндского вокзала, и она уже едва успевала на последнюю. Он сказал, что поедет с ней и всю ночь будет стоять под её окнами, а когда она утром проснётся, он будет первым, кто пожелает ей доброго утра. Конечно, они оба понимали всю нереальность этого поступка, но расстаться не было сил, и она только молча качала головой и виновато улыбалась.

Подруга рассмеялась.

– Сумасшедшие, – заявила она, – быстренько прощайтесь, а то электричка убежит без вас обоих, а нам ещё нужно успеть на автобус.

– Я поеду с тобой, – упрямо твердил он, не отпуская её руку, – я очень хочу.

– Нет, сегодня нельзя. Это невозможно. Но я буду всё время думать о тебе, и таким образом мы не расстанемся даже на мгновение до нашей взаправдашней встречи.

– Ну хорошо, – наконец согласился он и, немного подумав, сказал: – Я буду ждать тебя здесь, на этом самом месте в пять часов вечера в среду. До четырёх я дежурю в Академии.

Он успел выскочить из электрички в самое последнее мгновение. Она сидела у окна и смотрела на стремительно убегающий снег, который казался ей продолжением её новогоднего бала. И как она раньше не замечала, что снегопад действительно похож на подвенечное платье или на великолепную волшебную фату, полную неизъяснимого таинства? Ведь это так очевидно. И она засмеялась счастливым смехом расколдованной принцессы.

– Вы очень красивы, – услышала она голос и, с трудом оторвав взгляд от окна, перевела его на сидящего напротив человека. – Вы просто светитесь счастьем. Я специально пересел к вам поближе, чтобы и на меня упало несколько его лучей. Вы не против?

– Нет-нет. Пожалуйста. Я сегодня действительно очень счастлива. Пользуйтесь на здоровье.

Всю ночь она металась в постели, переживая заново каждое мгновение своей любви. О двух последующих днях она не помнила ничего. Но вот наконец наступила среда. Утром она подошла к зеркалу и не узнала себя: на неё смотрела незнакомка с яркими, лихорадочно блестящими зелёными глазами, нежным, как будто освещённым изнутри лицом и небрежными чёрными локонами, которые, как дорогая рама на картине, только подчёркивали и этот румянец на щеках, и этот взгляд. Незнакомка казалась несколько испуганной, но хороша была необыкновенно. Сердце её стучало громко и нетерпеливо, и ей никак не удавалось его утихомирить: оно торопило время и сбивалось с ритма.

Без пятнадцати пять электричка подошла к Финляндскому вокзалу. На условленном месте его ещё не было. Она увидела это издали и почему-то сразу поняла, что он не придёт совсем. Мир рухнул мгновенно.

Она прождала его пять часов.

Однажды на её глазах бросили собаку. Всё было так просто и буднично. Подъехала машина, из неё выскочил весёлый очаровательный пёс, а машина вдруг взяла и отъехала. Случившееся предательство не умещалось в глазах осиротевшей собаки, она не могла в него поверить и всё бегала и скулила от ужаса и горя, никого не замечая вокруг и тщетно ища своего хозяина-подонка.