Ольга Романовская – За гранью грань (страница 2)

– Я должна вас осмотреть, я не причиню зла, – вкрадчиво обратилась к навсею, надеясь достучаться до разума. Сомневаюсь, будто послушает, но врачебная этика требует. – Успокойтесь и не сопротивляйся.

Ресницы у него длинные, брови такие густые… Темные совсем на нас не похожи, мы ведь все белокожие, высокие, тонкие. Нет, определенно, Алексия оставит, он такой необычный. Кожа смуглая, оливковая, волосы с необычным отливом: теперь видно, у висков, где новые отросли, глаза… Ой, да они с ободком! Только сейчас я заметила легкий ореол вокруг зрачка на тон темнее радужки. Мощный, широкоплечий. Губы тонкие, верхняя чуть приподнята. Подбородок квадратный – и с ямочкой. Едва заметной, но такой непривычной для лица убийцы.

– Дария! – сердито окликнула сестра. – Хватит пялиться, он мой.

По лицу темного пробежала гримаса презрения. Он прикрыл глаза, будто давая согласие на осмотр.

– Мне не нужен любовник, – чистая правда, – я просто никогда навсея близко не видела. А этот смирный. Подержи его руки, пожалуйста.

– На нем ошейник, колдовать не сможет.

Тем не менее, Алексия ухватила темного за запястья. Тот скривился от боли и со злостью пробормотал: «Ланга!». Мы для них ланги, они для нас навсеи.

Достав ножницы, которые всегда носила с собой, разрезала одежду темного. Пару минут молча смотрела, гадая, стоит ли лечить. Алексия тоже смотрела, но с иными целями: оценивала тело.

– Хорош, правда?

Алексия плотоядно улыбнулась.

– Не знаю, – покраснела я.

– Да брось, посмотри! Неужели неинтересно? – не унималась сестра.

Вот зачем, спрашивается? Развлечения – по части Алексии. Меня совсем не прельщала эта возня.

– Неинтересно, я на картинках видела, знаю, как что называется, – огрызнулась я и напомнила: – Он при смерти, а ты о постели думаешь! Лучше помоги на кровать уложить. Или, как собаку, на полу держать будешь?

Алексия устыдилась и отвела наконец-то взгляд от темного.

А тот смотрел на меня, нехорошо так смотрел. Будто это я его унизила! Даже обидно стало.

– Уйди, – попросила сестру, когда мы совместными усилиями устроили темного на кровати. – Ты его нервируешь, да и меня сбиваешь.

– Позовешь, – буркнула Алексия и неохотно удалилась.

Стоило захлопнуться двери, как я развила бурную деятельность. Разложила содержимое сумки на столике, нагрела воды, приготовила чистые бинты, освежила заклинания в голове. Темный же то ли ворчал, то ли постанывал. Когда я вновь склонилась над ним, увидела капельки пота у крыльев носа и плотно сжатые челюсти. Больно ему, очень больно, и не только телу, ауре.

– Верьте мне, – шепнула я и, помолчав, добавила: – Я не заберу силу.

После же… Вот недаром выставила Алексию, она бы руки оторвала. Любой бы на ее месте оторвал, но мне нужна помощь навсея, доступ к его магии. Без этого мои потуги вылечить не зайдут дальше кожи.

Щелкнул ошейник. Какой он тяжелый и как холодит пальцы! Будто металла на морозе коснулась. Под ошейником гематома. Быстро свела ее, окутав горло темного зеленоватым облачком. Заодно он поймет, что я лекарь, а не палач. Кажется, сообразил, или просто хитрый. Лежит, не двигается, подозрительно смотрит. А у меня руки дрожат. Ничего во мне, кроме целебной магии, нет, защититься в случае нападения не смогу. Метнется темный смазанной тенью, ударит ребром ладони по горлу – и все, мертва. Видела такое. Перед смертью навсеи частенько находили силы на последний бросок, вкладывая в него всю оставшуюся энергию. Но темный не спешил нападать, наблюдал. Видимо, не считал достойной траты последних крупиц жизненных сил.

Немного успокоившись и убеждая себя, ничего дурного, сняв ошейник, не делаю, приступила к лечению. Сначала осторожно перевязала, затем вскинула руки и зажмурилась.

– Глупая ланга, – донесся до меня сдавленный шепот раненого, – ты открылась.

Вздрогнула, сообразив, о чем он, но продолжила лечение. Краем глаза заметила черное облачко, однако заставила себя стоять, где стою. Он слаб, он не сумеет. А если нет? Не пожалеет: темным незнакомо это чувство. Облачко развеялось, едва коснувшись пальцев. Навсей застонал и закатил глаза. Я же, унимая дрожь, погрузилась в ауру темного. Она оказалась вязкой и дырявой, только успевай штопать. Взмокнув, закатала рукава и чуть ли не легла на раненого. Пальцы искали прорывы и зашивали. Губы непрерывно бормотали десятки заклятий. Надеюсь, сумею.

Прикосновение темного заставило дернуться и вернуться в вещественный мир. На память о невидимом щупальце осталась красноватая метка на щеке, будто высыпание.

– Ты открылась, – с усмешкой повторил навсей. – Но ты не маг.

Вот так заявление! От возмущения даже о собственной ауре забыла, а зря, темный до нее таки добрался. Пока только исследовал и черпал силы, но лиха беда начало. Я же, парализованная, не могла двигаться. Тело отказывалось подчиняться, даже дышала по приказу навсея.

Думала, убьет – нет, отпустил, втянул то самое черное облачко – свою вторую половину. И сразу побледнел, захрипел. Спрашивается, зачем так надрывался? Повязка на животе тут же взбухла от крови, вправленный перелом заново вспучился обломками кости. Терпеливо вылечила все снова и поднесла к губам питье – снотворное. Лучший союзник больного – отдых, но, мучаясь от боли, глаз не сомкнешь. Заодно во сне снова застегну ошейник, только бархотку проложу, чтобы уменьшить повреждения. Ток энергии это не изменит, а жизнь навсею облегчит.

Однако до сих пор качает! Никогда в меня еще не забирался чужой. У нас нет второй половины, так называемой на-ре, мы не вмешиваемся в естественный ход вещей, поэтому беспомощны перед темными без щитов.

Темный лежал пластом. Глаза закатились, дышит поверхностно. Испугавшись, преодолев дурноту, положила ладонь на грудь, выравнивая чужое сердцебиение. Навсей глухо застонал и глянул на меня помутневшим взглядом. Нет, так дело не пойдет, я не для того тебя лечила, чтобы ты умер!

– Зачем? – глухим шепотом спросил темный.

Лоб вспотел, жилы на шее взбухли, а повязка на животе поалела от крови. Плохо, очень плохо! Нагнувшись, фактически обняла навсея, вместе с ним дрожа и мучаясь от жара. Поневоле принюхалась: пот, гарь, вереск.

– Это я вас должна спросить: «Зачем?», – с укором пробормотала я, укачивая, как ребенка. Маленькая я – такого большого его. – Ну не смогла бы ваша на-ре меня подчинить или убить, только зря себя мучаете. Умереть хотите?

Злость ушла с лица темного, ее сменили растерянность и усталость. Неужели тоже открылся, неужели убрал колючки? Наверняка понял, что я делаю: забираю часть испорченной энергии, заменяя чистой, свежей. После такого тошнит, а если переборщишь, сляжешь. Но иного способа спасти навсея нет, он умрет, лечи я его обычными средствами.

– Хочу, – согласился темный и облизал пересохшие губы.

Рука дрогнула, пальцы сжались – судорога. Тихо, тихо, сейчас сниму!

Ранения в живот – самые страшные, хуже только в бедро и в горло. Да, именно в брюшную полость, а не в грудь: множественные внутренние кровоизлияния и повреждения кучи органов. Повезло, что Алексия не проткнула насквозь. А ведь у навсея и другие ранения имеются, те же магические.

– Тогда пощады зачем просили?

Я удивленно уставилась в зеленые глаза с болотным ободком. Какие же у него длинные ресницы! Густые, иссиня-черные, даже завидно. Понятно, почему сестра, вопреки правилам, принесла, только жалко мне навсея. Это не тот народ, чтобы смириться, стерпеть, подчиниться. Значит, унижения и наказания. Может, себе забрать? Сестра ведь его к близости принуждать станет. Мерзко, мерзко это! А так спокойно выздоровеет, может, разговорить сумею. Останавливали две вещи: гнев Алексии и опыты мэтра Дорна. Учитель замучает несчастного, проверяя, как сворачивается кровь, заживают раны, восприимчив ли навсей к разного рода заклинаниям и ядам. Спасибо, не препарирует!

Темный промолчал и отвернулся. Неужели Алексия солгала? Или сказал в минуту слабости, а теперь сожалеет?

– Дышать легче? – переложив темного на подушки, заботливо спросила я.

– Да, – сдавленно ответил он, изловчившись, приподнял голову и требовательно спросил: – Зачем? Ланге нужна игрушка?

Щеки зарделись.

– Не тебе ведь.

Показалось, или по губам навсея мелькнула усмешка?

Вздрогнула, когда его пальцы отыскали мои. Темный держал слабо, но руки не вырывала, словно загипнотизированная, смотрела на черные вены под кожей. Неужели умрет? Умирающие часто просят подержать их за руку. Не удержавшись, провела ладонью над пальцами, убирая порезы.

– Глупая ланга! – уже устало повторил навсей. – Наклонись и не двигайся.

Что он задумал? Нахмурившись, осталась сидеть, как была, но темный настойчиво повторил просьбу.

– Ланга боится меня? – На пороге смерти, а все туда же! – Я слаб, ты же видишь.

И я рискнула, наклонилась, чтобы утонуть в черном облаке на-ре. На этот раз меня ощупывали, вернее, не меня, а мое сознание. Щекотно! Я не сопротивлялась: понимала, зачем это навсею, поэтому обошлось без боли. Наконец, темный закончил и втянул тень обратно. Его трясло; навсей не скрывал стонов. Казалось бы, мелочь, но показательно: мне можно видеть его слабость. Хотя, не спорю, есть моменты, когда уже не в силах терпеть. Те, во дворе, тоже кричали…

Видимо, доза снотворного оказалась мала, раз не действует.