Ольга Риви – Просто няня – 5 (страница 2)

Он повернул ко мне голову. В его серых глазах, всегда таких холодных и расчётливых, сейчас плескалась такая боль и растерянность, что мне захотелось плюнуть на все правила приличия, на субординацию, на разницу в наших мирах и банковских счетах.

Я шагнула ближе и просто обняла его. Не как наёмная работница. И не как модный психолог. Просто как живая женщина, которая физически не может стоять и смотреть, как разрывается на части близкий человек.

Андрей замер на долю секунды, словно не ожидая такого порыва, а потом его большие руки неуверенно, но крепко легли мне на талию. Он притянул меня к себе, пряча лицо где-то в моей макушке, и судорожно выдохнул.

– Мы его найдём, – твёрдо сказала я, уткнувшись носом в его колючую щёку. Я чувствовала, как дрожат его плечи. – Вот прямо завтра, как протрезвеют все после Нового года, так и начнём искать. Я подключу своих ростовских девчонок, они кого хочешь из-под земли достанут, даже если он на Марс улетел. Вы только не вешайте нос, Андрей Игоревич. Слышите меня?

Он тихо рассмеялся, с хрипотцой, но искренне, и прижал меня к себе ещё крепче. Словно я была единственным якорем, который удерживал его от падения в эту ледяную, чёрную пропасть.

– Спасибо тебе, – прошептал он куда-то в мои волосы, и от его горячего дыхания по моей шее побежали мурашки. – Что бы я без тебя делал, моя чудесная няня?

Глава 2

Балкон напоминал филиал Северного полюса, причём в самую скверную погоду. Андрей, похожий на мрачную ледяную глыбу, стоял, намертво вцепившись в кованые перила, и смотрел куда-то в непроглядную тьму элитного посёлка. Изо рта у него валил густой пар, как у старого, закипающего паровоза. Ещё минут пять, и этот могущественный московский олигарх окончательно превратится в очень дорогой сугроб. А мне, между прочим, его потом оттаивать. Желательно не с помощью лома и такой-то матери, как у нас в Ростове лёд с крыльца скалывают.

Я потопталась в тёплой гостиной, давая ему время наедине с его горем. Знала я такие моменты. Тут не до утешений, не до нежных поглаживаний по плечу и уж точно не до чая с малиновым вареньем. Такое надо просто переварить. Мозгом и сердцем. Но и оставлять его там на морозе было категорически нельзя. Замёрзнет ведь, дурак столичный. И я сейчас не только про погоду говорю.

Схватив со спинки кожаного дивана первый попавшийся, я на цыпочках, стараясь не цокать тапочками, прокралась на балкон. Дверь за собой плотно прикрыла, чтобы драгоценное тепло из дома не выдувало. К нему подходить сразу не стала. Просто прислонилась к холодной кирпичной стене неподалёку. Стою, мёрзну в своей тонкой кофточке, изображаю надёжный тыл и молчаливую поддержку. Главное сейчас, чтобы зубы от холода не застучали и не испортили весь этот шекспировский драматизм.

Мы молчали, кажется, целую вечность. Только ледяной ветер завывал в ушах, да где-то вдалеке бахнул запоздалый, нелепый в этой тишине салют. Наверное, кто-то из соседей только-только начал праздновать Новый год. Счастливые люди, без скелетов в шкафах.

– Они ещё не уехали? – наконец выдавил из себя Андрей.

Голос у него был глухой, совершенно чужой. Будто и не он говорил. Он даже не повернулся ко мне, так и сверлил взглядом темноту.

– Нет, сидят в гостиной, – так же тихо, стараясь не спугнуть момент, ответила я. И зачем-то добавила: – Чай пьют. С ромашкой, кажется.

И снова повисла тишина.

– Я ведь даже не знаю, как его зовут! Она сказала Саша, но я уже не верю не единому её слову, – с такой горькой тоской произнёс Андрей, что у меня внутри всё болезненно сжалось. – Моя собственная мать… она его даже по имени ни разу не назвала. Просто – «мальчик». Представляешь, Даш?

Он со всей дури саданул широким кулаком по заснеженным перилам. Снег взметнулся в воздух, как стая испуганных белых мотыльков, и осыпался на его тёмные волосы.

– Двадцать с лишним лет… Понимаешь? Целая жизнь мимо прошла! – Его голос сорвался. – Он где-то там рос, в школу с портфелем ходил. Может, коленки сбивал, с девчонкой в первый раз целовался, с пацанами за гаражами дрался… А я что? Я даже не знал, что он дышит одним со мной воздухом! Я Марку покупал его первые ортопедические ботинки, Киру учил кататься на двухколёсном велике, пылинки с них сдувал. А где-то там, чёрт возьми, был ещё один мой сын. Совсем один. Без отца.

Он резко замолчал. Я увидела, как его сильные плечи мелко затряслись. И это точно был не холод. Это были те самые беззвучные мужские слёзы, от которых любой нормальной бабе самой хочется сесть на пол и выть в голос.

Я смотрела на его согнутую спину, на этот сжавшийся комок боли и отчаяния, и вся моя привычная женская жалость вдруг куда-то испарилась. Вместо неё поднялась злая донская решимость. Так, Соколов, отставить панику. Хватит сопли на кулак мотать, слезами горю не поможешь. Пора действовать.

Я решительно шагнула к нему.

– Что делать-то будешь, Андрей? – спросила я прямо в лоб, заглядывая сбоку в его лицо.

Не «как ты, бедненький?», и не «всё образуется». А именно так, по-простому. Вопрос, который требовал не жалости, а чёткого ответа.

Это подействовало лучше любого нашатырного спирта. Он перестал дрожать. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, выпрямился и наконец повернулся ко мне. Лицо у него было бледное, осунувшееся, словно он постарел лет на десять за этот час. Но в глазах… В глазах вместо зияющей пустоты уже разгорался огонь. Холодный, расчётливый огонь матёрого волка.

– Я найду его, – твёрдо, отчеканивая каждый слог, произнёс он. – Я переверну этот город. Я подниму на уши всех безопасников, всех ищеек, которых только смогу купить. Но я найду своего сына.

Он смотрел на меня в упор. Прямо в душу. И я отчётливо понимала, что сейчас он ждёт от меня не сочувствия, а подтверждения, что он не сошёл с ума. Что я стою здесь, с ним, на его стороне баррикад.

Я, не говоря ни единого слова, просто кивнула. Один раз, но уверенно.

Ну вот, Даша Потапко, кажется, ты влипла по самые уши, прямо с головой, в чужую элитную семейную драму. Теперь вместо того, чтобы спокойно лепить с ребятнёй снеговиков во дворе и печь им имбирные пряники, будешь помогать олигарху искать потерянного наследника.

Новый год и правда начался с сюрпризов. С новой, почти невыполнимой цели и странной, нелепой команды из нас двоих.

Когда мы вернулись с ледяного балкона, в гостиной по-прежнему было тихо, но атмосфера неуловимо поменялась. Вернее, кардинально поменялся сам Андрей. Куда-то бесследно испарилась та клокочущая ярость, которая ещё полчаса назад заставляла его рычать так, что хрусталь в серванте дрожал. Боль тоже спряталась глубоко внутрь. Вместо всего этого появился ледяной, расчётливый холод. Он больше не был похож на раненого, мечущегося зверя. Теперь передо мной стоял робот-терминатор, которому только что загрузили новую, предельно понятную программу действий.

Он медленно, ни на кого из присутствующих не глядя, прошёл к домашнему бару, налил себе полный стакан ледяной воды и осушил его в три больших глотка. Острый кадык нервно дёрнулся на шее. И только после этого он соизволил развернуться к своим родственничкам.

Первой под раздачу, разумеется, попала Ангелина. Эта Снежная Королева всё так же восседала в кресле, закинув ногу на ногу, но её недавняя победная ухмылка как-то подозрительно скисла и сползла с идеального лица. Кажется, до её платиновой головки наконец дошло, что её маленький мстительный спектакль окончен, занавес опускается, и сейчас начнётся жестокий разбор полётов.

– У тебя есть время до завтрашнего полудня, – голос Андрея был ровным, почти бархатным. – Чтобы собрать свои дизайнерские шмотки и навсегда исчезнуть из этого дома.

Ангелина аж подпрыгнула на месте, забыв про грацию. Её голубые глаза сверкнули искусственным праведным гневом.

– Что?! Да как ты смеешь со мной так разговаривать! Я мать твоих детей, между прочим! Я никуда не поеду, это и мой дом тоже!

– Мой личный водитель отвезёт тебя в аэропорт, – продолжил Андрей тем же невозмутимым тоном, будто она была не живым человеком, а сломанным, назойливым радиоприёмником. – Я переведу на твой офшорный счёт сумму. Достаточно крупную, чтобы ты больше никогда в жизни не появлялась в моей орбите. И, самое главное, в жизни моих детей. Это не предложение. Это приказ. И он не обсуждается.

Он произнёс это с такой монолитной, стальной уверенностью, что даже ежу стало ясно, обсуждать и правда никто ничего не будет. Это был не уязвлённый бывший муж, выясняющий отношения с неверной женой, а верховный судья, зачитывающий окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

Затем его тяжёлый взгляд, как дуло снайперской винтовки, переместился на мать. Маргарита Львовна, которая до этого сидела на диванчике, сжавшись в жалкий комок, подняла на сына покрасневшие глаза, полные слёз и панического страха. Она приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, и даже жалобно протянула к нему дрожащую руку.

– Мама, – резко перебил он её на полуслове, словно отрезал. – Ты знала. Ты всё это чёртово время знала о нём.

Это был даже не вопрос, а констатация факта. Тяжёлого, как бетонная плита.

– Андрюша, мальчик мой, я… я же хотела как лучше для тебя… – тоненько запричитала она, комкая в руках дорогую шёлковую салфетку. – Твоя карьера, твоё будущее…