Ольга Рэйн – Сказка про рыжую ведьму (страница 1)
Ольга Рейн
Сказка про рыжую ведьму
От автора
Эта история — не инструкция по идеальной жизни и не обещание, что однажды всё перестанет болеть. Скорее это сказка о том, как перестать бросать себя в те моменты, когда страшно, одиноко или слишком непривычно хорошо.
В ней есть ведьма, Лис, Мужчина, старый дом, новые окна, чай, пирог и много маленькой правды. Иногда правда звучит просто. Иногда смешно. Иногда неприятно точно. Но если перестать добавлять в неё страх, она действительно может оказаться сладкой.
Пусть эта книга будет тёплым местом, куда можно вернуться, когда хочется вспомнить: мне тоже можно.
Глава 1. Городская ведьма
Жила-была рыжая ведьма.
Не та, которая летает над деревней и портит молоко, а другая — городская, уставшая, умная и с очень красивыми руками. Колдовство у неё было странное: она не умела превращать людей в жаб, зато умела одним взглядом понять, где в человеке трещина, а где золото.
Она жила не в башне и не в избушке на курьих ножках, а в обычном доме, где по вечерам пахло тёплой водой после душа, кремом для рук и немного усталостью. За окном шумел город. В окнах напротив загорались чужие жизни: кто-то ужинал, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то возвращался домой с пакетами и лицом человека, который тоже весь день держался.
Ведьма смотрела на эти окна и иногда думала, что у каждого дома есть свой запах. У одних домов пахнет пирогами и детским шампунем. У других — кофе, глаженым бельём и тревогой. А у её дома чаще всего пахло делами, которые надо доделать.
Даже когда она отдыхала, где-то в углу комнаты всё равно лежало невидимое «надо». Оно было очень воспитанным, почти интеллигентным: не кричало, не стучало ложкой по столу, но присутствовало всегда. Надо ответить. Надо проверить. Надо не забыть. Надо помочь. Надо понять, что человек имел в виду на самом деле. Надо успеть до того, как кто-то расстроится. Надо быть собранной, потому что если она рассыплется, кто тогда всё это подберёт?
У ведьмы был дар: она могла держать на себе слишком много. Чужие тревоги, недоделанные дела, тяжесть прошедшего дня, чужое плохое настроение, чужие намёки, чужие «ну ты же понимаешь», даже чьи-то невысказанные слова — всё это липло к ней, как репей к шерстяному пальто.
Иногда ей казалось, что она выходит из дома в одном платье, а возвращается в другом — тяжёлом, невидимом, сшитом из чужих просьб, ожиданий и мелких человеческих обид. Она, конечно, всё это снимала. Но не сразу. Сначала развешивала чужое по комнате: тревогу — на спинку стула, срочные дела — на край стола, вину — возле кровати, чтобы утром сразу наступить. А чужое «мне тяжело» почему-то клала рядом с сердцем. Там всегда находилось место.
Она умела быть сильной так давно, что уже почти не помнила, когда начала. Сначала, наверное, это было просто удобно: сильных реже спрашивают, как они; умным чаще поручают сложное; понимающим охотнее приносят боль. А если ты справляешься, всем быстро начинает казаться, что так и надо.
И ведьма справлялась.
С работой. С людьми. С тишиной после разговоров, в которых от неё опять взяли больше, чем оставили. С собственным телом, которое иногда просило лечь, но получало: «Сейчас, только доделаю». С душой, которая хотела нежности.
По документам у ведьмы была обычная городская работа: письма, таблицы, сроки, чужие «это срочно» и люди, которые почему-то верили, что если вопрос достаточно тревожно переслать, он уже наполовину решён. Но на самом деле она работала переводчиком хаоса. Брала чужое «всё горит», снимала с него дым и искала, где там настоящий пожар, а где просто кто-то махал спичкой возле шторы.
Она не жаловалась. Нет, иногда ворчала, конечно. Рыжие ведьмы без ворчания быстро теряют цвет, это известный факт. Но по-настоящему не жаловалась, потому что внутри у неё давно жило простое заклинание:
раз держу — значит могу;
раз могу — значит должна.
И это заклинание работало. Оно поднимало её по утрам. Оно заставляло отвечать, когда хотелось молчать. Оно помогало улыбаться в моменты, когда внутри уже давно сидела маленькая уставшая женщина в пледе и смотрела в одну точку. Оно делало её надёжной. Полезной. Собранной. Почти неуязвимой.
Только вот с каждым годом в этом «почти» становилось всё больше правды.
Ведьма знала людей хорошо. Она умела почувствовать, где человек говорит из боли, а где из гордости. Где просит помощи, а где пытается незаметно переложить на неё свой мешок. Где любовь, а где привычка греться у чужого огня и не приносить дров. Но, как это часто бывает с умными ведьмами, видеть она умела многое. А выбирать себя — не всегда.
В её доме было много маленьких признаков того, что она живёт не совсем своей жизнью. На кухне стояла чашка с недопитым чаем, который она заварила для себя и бросила, потому что кому-то срочно понадобилось её внимание. У кровати лежала книга, открытая на одной и той же странице уже третью неделю. На полке стоял красивый крем для рук, которым она пользовалась только тогда, когда кожа начинала трескаться, а не просто потому, что себе приятно.
В телефоне было много сообщений, начинавшихся словами: «Слушай, можно тебя спросить?» И почти ни одного: «Как ты?»
Ведьма иногда усмехалась, глядя на экран.
— Конечно, можно, — говорила она вслух пустой комнате. — Ведь у меня же внутри справочная служба, пункт приёма тревог и маленький филиал скорой помощи.
Потом всё равно отвечала.
Потому что была доброй. Не мягкой — мягкой её как раз видели не все. А доброй. Это разные вещи. Мягкий человек может уступать, потому что боится. Добрый — потому что чувствует.
Ведьма чувствовала много. Иногда слишком много. И от этого уставала сильнее, чем признавала.
Днём она могла быть быстрой, точной, ироничной. Могла решить вопрос, который другие гоняли по кругу неделю. Могла одной фразой поставить на место хаос. Могла увидеть, где в разговоре спрятана манипуляция, где страх, а где обычная человеческая глупость в шляпе важности.
Но вечером, когда город темнел, а в комнате становилось тихо, с неё постепенно сходила дневная собранность. Оставались плечи, которые хотелось опустить. Руки, которые хотелось согреть. Глаза, которым надоело быть внимательными. И сердце, в которое слишком многие заходили без стука.
Ведьма не сразу поняла, что начала исчезать. Это ведь редко происходит громко. Никто не врывается в комнату с барабаном и не объявляет: «Внимание! Вы сейчас постепенно предаёте себя во имя чужого удобства!»
Нет.
Сначала ты просто откладываешь свой отдых на завтра. Ужин — на потом. Свой вопрос — до лучших времён. Желание — потому что «ну сейчас не до этого». Потом тело начинает говорить громче. Потом душа. А потом однажды ты сидишь вечером на краю кровати и не можешь понять, чего хочешь.
Не потому что ничего не хочешь.
А потому что слишком долго спрашивала об этом всех, кроме себя.
У ведьмы был котёл. Не огромный чёрный котёл из сказок, в котором булькают лягушачьи лапки и судьбы соседей. Нет. Её котёл был невидимый. Внутренний. В нём варилась её живая вода.
Из этой воды она делала всё: ясность, смелость, заботу, тепло, остроумие, собранность, способность выдерживать и начинать заново.
Когда воды было много, ведьма могла почти всё. Она могла спорить с трудным днём. Могла смеяться над тем, что вчера казалось катастрофой. Могла быть красивой даже в усталости. Могла идти по городу так, будто внутри у неё горит маленькое солнце, и никто не имеет права его погасить.
Но в последнее время котёл часто звенел пустым дном.
Сначала ведьма делала вид, что не слышит. Затем решила, что это просто период. Через какое-то время — что надо собраться. Позже — что все так живут. А ещё позже — что она отдохнёт на выходных. Потом выходные тоже куда-то ушли: в дела, покупки, помощь, уборку, чужие разговоры, собственное «надо бы».
И вот однажды в пятницу вечером, когда небо за окном стало тёмно-синим, как старая бархатная лента, рыжая ведьма поняла, что её котёл пуст.
Не выкипел. Не сломался. Просто в нём больше не было живой воды. Только пар и звон усталости на дне.
Она стояла посреди комнаты и вдруг не могла сделать ничего из того, что обычно делала автоматически. Не могла открыть книгу заклинаний. Не могла взять в руки кристалл срочных дел. Не могла сварить новое зелье для чужого спокойствия. Не могла даже убедительно сказать себе: «Ну давай, соберись».
Слово «соберись» в тот вечер звучало особенно глупо. Как будто она была рассыпанными пуговицами, а не живой женщиной.
Ведьма посмотрела на свои руки. Красивые, усталые, немного сухие от воды и холода. Эти руки много чего держали: чашки, документы, телефон, чужие ладони, собственное лицо в те минуты, когда надо было не расплакаться. Они умели делать, чинить, гладить, писать, считать, готовить, обнимать, отпускать, снова делать.
Но в тот вечер ей впервые захотелось, чтобы эти руки ничего не держали.
Совсем ничего.
Хотя бы один вечер.
Она медленно села на пол у кровати. Не драматично. Не красиво. Просто села, потому что стоять дальше было как-то слишком официально для человека, у которого внутри закончилась вода.
В комнате было тихо. Город за окном жил дальше. Кто-то куда-то ехал. Кто-то кому-то звонил. Кто-то наверняка прямо сейчас писал: «Слушай, можно тебя спросить?»