Ольга Птицева – Провалы (страница 3)
Соня проснулась глубокой ночью. Максим спал рядом на спине, закинув руку за голову, и храпел. Она пихнула его в бок, он перевернулся и затих. Соня прижалась к его горячей спине и сосредоточилась на дыхании. Вдох на четыре счета. Таблетки действительно снижали чувствительность: в голове больше не искрились чужие чувства. Задержка на четыре счета. Но тишина оказалась не благословением, а вакуумом — звенела в ушах, и в нее, как в пустой колодец, падали тяжелые мысли. Выдох на четыре счета. Нужно вспомнить, что лежишь в безопасной постели, с безопасным мужем, в той максимальной безопасности, на которую сейчас вообще можно рассчитывать. Лежишь и дышишь, стараясь не всхлипывать.
На работе все быстро ломалось. Соня не вышла на пару созвонов — просто заснула и даже не услышала будильник. Потом пропустила встречу с партнерами благотворительного фонда: очнулась через час после начала, с отпечатком подушки на щеке и открытым ноутбуком, в котором мигали непрочитанные сообщения. Максим пытался превратить это в шутку, мол, вот ты и начала оправдывать имя, Сонька, пора менять аватарку на пушистого грызуна с большими глазами. Но Соне было не смешно. Она вытаскивала себя на совещания, путалась, переспрашивала, извинялась, а потом ревела, уже не сдерживаясь.
— Сонь, — сказал наконец Максим. — Может, возьмешь больничный?
Соня стояла у окна, переминаясь с ноги на ногу. Внутри поселилось занудное беспокойство — хотелось двигать ступнями, сгибать колени, вставать, садиться, снова вставать. К вечеру электрический зуд усиливался так, что Соня думала: если бы можно было снять ноги и положить их отдельно, она бы так и сделала.
— У нас не принято брать больничные, — отмахнулась она. — И вообще, со мной ничего ужасного не происходит. Я могу работать. Все нормально.
Получилось слишком резко. Максим поджал губы и отвернулся:
— Хреновая у тебя норма.
Соня вспыхнула, но он был прав. Ее жизнь давно перестала походить на нормальную. Стало стыдно за то, что не справляется, и страшно, что коллеги скоро это поймут и первыми попросят ее уйти. Лучше сделать это самой. Через два дня Соня передала все задачи новенькой девочке с удивительно собранным выражением юного лица, выслушала пожелания скорейшего выздоровления и вышла из рабочих чатов.
Она ждала, что станет легче, но оказалось, что высвободившееся время нечем заполнить, кроме сна и ленивых наблюдений за тем, как Максим курсирует между кабинетом и кухней, наливая себе кофе. Его сосредоточенность на работе тревожила Соню еще сильнее: осуждает ли он ее за постоянную сонливость и лень? Или беспокоится? А может, она ему просто надоела? Но стоило Соне попытаться настроиться на Максима, почувствовать, что он прячет за непроницаемым лицом, как она натыкалась на липкую стену. А спросить напрямую Соня так и не решилась. Просто не нашла слов.
Через неделю Соня поняла, что надо больше гулять. Голова продолжала звенеть, мысли путались, шумело в ушах. С каждой новой таблеткой она все меньше чувствовала себя собой, но все равно надела кеды, сменила домашнюю футболку на свежую и направилась в сторону парка. На улице было сухо и пыльно. Сквозь мутный воздух слабо пробивались солнечные лучи. Соня прошла мимо магазина и детской площадки, обогнула музейную усадьбу и оказалась у строительной площадки, огороженной красной лентой, — там, где раньше стоял неказистый дом в пять этажей. Соня помнила его: нелепые балкончики с псевдоколоннами, облупившийся фасад, зеленый плющ до окон второго этажа. Теперь дома не было.
Вместо него — строительная техника, ленты, оцепление. Экскаватор, похожий на огромного жука, выгрызал ковшом бетон, поднимая облака пыли. Все вокруг казалось выжженным: трава седая, воздух серый. От руин тянуло запахом мокрой штукатурки, трухлявого дерева, кухонных тряпок и чьей-то давно остывшей жизни. Соня остановилась у ленты. В оцепенении разглядывала обнаженные комнаты — куски обоев с выцветшими цветами, голый бетон, торчащие трубы, обломки плит, в которых еще угадывались потолки и подоконники. На одном из обрывков стены держался кухонный шкафчик без дверцы, а внутри стояла чашка — целая, кажется, ее просто забыли убрать перед уходом. Между грудами кирпича и пыли валялись вещи, уже не принадлежащие никому: рамка без стекла, кусок линолеума, детская тапка. Соня не могла отвести взгляд от того, как отстраненно все это лежало под открытым небом.
Дышать было трудно. Соня уже почти отвернулась, решила, что возьмет холодного чая и посидит в парке подольше, но вдруг увидела ее — женщину, стоящую прямо на куче битого бетона. Худую, в длинной выцветшей юбке и грязной кофте. Спутанные седые волосы висели как мокрые водоросли, закрывая лицо. Женщина балансировала на строительном мусоре и тянула руки к Соне, настойчиво перебирая пальцами в воздухе. Тот будто дрожал от ее прикосновений. Соня дернулась, чтобы отойти подальше, но ноги не слушались. Знакомая волна — то самое ощущение, которое она пыталась заглушить таблетками, — прорывалась сквозь липкую завесу. Соня шагнула вперед, сама не понимая зачем. Лента висела низко, перешагнуть ее не составило труда. Соня перепрыгнула через бетонную плиту, скользнула мимо торчащей арматуры. Женщина тянулась к ней костлявыми пальцами: еще два шага — и Соня окажется рядом, схватит ее за руку, смахнет волосы с лица и поймет, почему та кажется ей неуловимо знакомой.
В этот момент из-за кучи мусора вырулил грузовик. Он был так близко, что Соня услышала хруст камешков под шинами. Водитель резко ударил по тормозам — кузов дернулся, Соню обдало пылью.
— Ты охренела?! — заорал рабочий. — Куда прешь, блядь?! Тебя ж размажет!
Соня отшатнулась, сердце ухнуло вниз. Она стояла, прижав ладони к груди, и пыталась понять, где она и что произошло. Женщины на руинах больше не было видно — то ли ее заслонила техника, то ли она просто исчезла, растворилась в серой пыли. Рабочий продолжал ругаться, но Соня уже не слышала слов, только чувствовала его раздражение, смешанное с испугом. Колени дрожали, голова кружилась, как после выпитого залпом бокала вина. Соня позволила вывести себя за ограждение без возражений.
Хотелось пить. Соня перешла дорогу, не утруждая себя поиском пешеходного перехода. Она успела заказать айс-ти с манговыми шариками, когда завибрировал телефон. Наверное, Максим — он совсем ее потерял. Больше звонить было некому. Соня нехотя достала телефон и посмотрела на экран. Внутри что-то тяжело ухнуло: звонила мама. Обычно они обменивались картинками в мессенджере, а созвоны планировали заранее. У Сони редко находилось время на мамину болтовню, но у мамы хватало подружек, чтобы не нагружать дочку регулярными разговорами. Для внеочередных звонков был всего один повод. Точнее, была. Соня приняла звонок и присела за столик — все равно чай только начали готовить.
— Сонечка, — сказала мама без приветствия, и по ее голосу Соня сразу все поняла. — Скажи, ты давно с Ольгой переписывалась?
Бариста наполнил высокий стакан льдом с желтыми упругими шариками, похожими на мячики-попрыгунчики из детства, и стал поливать их жасминовым чаем. Соне хотелось скорее смыть с языка пыль от снесенного дома и совсем не хотелось вспоминать Ольгу.
— Не знаю… Неделю? Две?
— А можешь проверить?
Соня полезла в мессенджер, но пальцы были непослушными. Последние сообщения от Ольги висели где-то внизу непрочитанными, кажется, она просила денег на новый чемодан, а Соня давно поклялась себе на бытовые ее просьбы не реагировать, к тому же чемодан — не срочная госпитализация, как-нибудь сама накопит. Дата переписки была такой же пыльной, как Сонины тряпичные кеды, особенно неуместные на модной плитке кафе.
— Соня, — мама звучала встревоженно, — мы когда в последний раз с ней созванивались, она говорила, что в поездку собирается. А теперь не отвечает. Телефон все время выключен. Я заехала к ней, но мне никто не открыл… Я так перепугалась, Сонечка.
Соня ждала, что ее накроет страх, но вместо него между ребрами разгорелась злость. С Ольгой опять что-то случилось, она снова попала в беду, и опять нужно было отложить собственные проблемы, чтобы заняться проблемами сестры. Между прочим, старшей.
— Мам, ну, значит, укатила уже, — сказала Соня. — Ты же ее знаешь.
«Ты же ее знаешь» было главным семейным определением Ольги. А еще:
— А если с ней что-то случилось? — выдохнула мама. — Не могла же она просто уехать и даже не сказать, когда возвращается?
Могла, подумала Соня. И уже так делала. Потом выяснилось, что она влюбилась в алкаша-музыканта и поехала за ним в тур, закончившийся в ночлежке под Петербургом. Соня не стала об этом напоминать. Она забрала готовый чай, кивнула баристе, сделала глоток и поморщилась — слишком кислый.
— Хорошо, мам. Давай поищем Ольгу вместе. У меня, кажется, был номер телефона ее работы — попробую узнать, появляется ли она там. Ключи от квартиры у тебя остались? Тогда возьми их и поезжай к Ольге. И позвони мне, когда откроешь дверь. Надеюсь, Ольга не поменяла замки. И не заложила недвижимость в счет чужих долгов…