Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 2 — Хрусталь (страница 5)

Учить уроки почти не удавалось. Но этого никто особо и не требовал. Понятное дело, что экзамены, вероятнее всего, сдать не получится. По крайней мере с первого раза. Но в общем-то, если выйти отсюда хотя бы через месяц, в течение мая, возможно, выйдет всё наверстать.

Посещения кем-то, кроме родителей, по-прежнему не разрешались. А мне так хотелось увидеть друзей и Нину Захаровну. Вот только, всё ещё хворавшая старушка, увы, сюда бы не дошла, а друзьям и в правду не стоило видеть меня в таком беспомощном и неприглядном виде. Лучше дождусь, когда разрешат хотя бы иногда пребывать в полусидячем положении. С внешним видом дела, само собой, тоже не ахти. Как-то Польза принесла мне зеркальце, и я насилу смогла опознать собственное посеревшее лицо и тусклые, похожие на битумную паклю волосы. Хоть срезай и отдавай отцу — конопатить в избе щели. Спасибо хоть мать три дня назад, наконец, отстригла мне ястребиные когти.

Но, не смотря на запрет на посещения, друзья меня не забыли, регулярно приходя в смену сговорчивой и добродушной Пользы. Поля передавала их подарки к восьмому марта, регулярные приветы, пожелания скорейшего выздоровления и ободряющие открытки, а от одного, особо сердобольного гостя, приносила карточки с красивыми городскими пейзажами и шоколадки. Польза рассказывала, что Вальдемар приходил чаще всех и в первое время едва ли мог сдерживать слёзы. Такие подробности злили и умиляли одновременно. Интересно, смог ли он сблизиться с Алей? Порой очень хотелось попросить Полечку передать ему письмо. Но, выделять Гесса среди прочих, очень уж странно и неправильно по отношению к подруге. Я передавала всем устные послания, а Полина пересказывала новости от них. О контрольных и отметках, о принятых в комсомол, о провинившихся и исключённых и о многом, многом другом. Слушая рассказы Пользы, я безмерно радовалась, представляя, как здорово им всем живётся там — на свободе, как легко дышится свежим весенним ветерком, что едва доноситься до меня из окна, как беззаботно хохочется над чудачествами друг друга, как привольно гуляется юными, бойкими ножками, как нежно и трепетно любиться… Раз за разом радоваться их рассказам было всё труднее. Как будто я всё сильнее отдалялась от того некогда обыкновенного, а теперь будто бы волшебно прекрасного мира. Будто бы всё быстрее затягивала вязкая трясина беспомощности и всё выше поднимались стены тупикового лабиринта. «Чепуха! Ещё повоюю» — отмахивалась я, ощущая внутри всё более зыбкую уверенность в победе и будто бы стыд за ложь самой себе.

Едва физиотерапевт успел уйти, как в палату залетела довольная Полина:

— Танцуй, Лизка! Тебе письмо!

— Ух ты! — сделала несколько лёгких движений руками и плечами я, мысленно перебирая возможных адресатов.

— Угадай от кого!

— От Али?! — назвала самый очевидный вариант.

— Эх! Даже неинтересно, — вздохнула Полина, вытянув послание Бобровой из кармашка халата и вручив мне. — Ну, читай-читай! Я пока в палату 6/1 сгоняю.

— 6/1?! — ухмыльнулась я. — Что за палата такая?

— Бывшая кладовка. У запасного входа. Подальше от особо впечатлительных и любопытных. Туда утром девочка поступила. С мамой. Редкий врождённый недуг. Нужно помочь освоиться. Показать, что где.

Я гукнула, ощутив неприятное волнение, но, едва начав читать послание Лисёнка, быстро забыла сказанное Полиной. Зря не писали друг-другу раньше! Это ведь почти такая же возможность посекретничать, как и наше шушуканье на переменке или по дороге домой. Не считая необходимости посвящать в некоторые подробности третье лицо. Но Поля — человек надёжный и наверняка без проблем согласиться выделить несколько минут, дабы побыть моим секретарём. Алечка рассказывала о том, как прибавилось хлопот с подросшими младшими братом и сестрой. Мол, такие сорванцы, что даже Алёнка уже не справляется. Далее следовало сетование на учёбу и на плохие отметки за четверть. Н-да, Алю хлебом не корми, дай поныть. Каникулы! Что ещё надо?! Мне бы её проблемы. В конце послания Боброва сокрушалась относительно полного отстранения Володи. Писала, что почти перестал гулять с остальными ребятами и превратился едва ли не в затворника. А ещё Боброва поведала о некой стенгазете, на тему охраны леса, нарисованной Вальдемаром и висевшей в 10 «Б» и что, дескать, на ней была изображена я. Внутри что-то странно всколыхнулось, и ладонь непроизвольно прикрыла удивлённое восклицание.

«…Почти все заметили, что очень похожа. А Юрка спросил ты или нет. А он ответил, что «просто рисовал девочку, а получилась Либбет». Но сдаётся мне, что получилась не случайно. Мы с Алёнкой газету эту тоже рассмотрели. Ты там в лесу, а позади озеро. Как будто Сазанка. Стоишь в зелёном платье и венке что мы с ней сплели. Из пролесков. Как если бы он видел тебя тогда — в начале лета. Разве так бывает?

Так что, похоже, ничего у меня с ним не выйдет. Сердце его тобой занято».

На этом письмо завершилось, а я лишь безвольно опустила сжимающую его руку на деревянный щит под наполовину обездвиженным телом. Что ж ты делаешь Володенька?! Живи! Живи и радуйся! Гуляй с друзьями, катайся на велике, готовься к поступлению в лётную школу, фотографируй, рисуй. Пейзажи, дома и самолёты, но не меня! Пожалуйста, не меня! Слова Шуры, Али и даже Вани — все об одном. Но слова его самого в том письме… Похоже, Саша права, сказав, что оно было проверкой. Но одно ясно точно — я ему не пара и никогда таковой не была. Особенно теперь, когда лечение затянулось. Порой я и сама едва ли не готова сдаться, так что говорить о ком-то другом. Тем более о столь юном, добром и симпатичном пареньке, у которого уже есть как минимум одна воздыхательница в лице Алевтины. И пусть я безмерно по нему скучаю и жду встречи, нам определённо лучше забыть друг о друге навсегда.

Дождусь Полину и попрошу написать Алевтине ответ. А Гессу, когда тот придёт в очередной раз, велю предать, чтоб больше тут не появлялся. Грубо, конечно, но иначе нельзя. Потом ещё спасибо скажет. Остаток дня в ожидании Пользы тянулся особенно долго. Последнюю книжку, принесённую мамой, дочитала ещё утром. И сегодня они с Веркой, как назло, задерживались. А может так казалось из-за навязчивых мыслей о прочитанном в Алином послании, которое я предусмотрительно припрятала между деревянным щитом и поверхностью кушетки.

Возмущение смешивалось со стыдом, потом становилось как-то непривычно волнительно и будто бы приятно. Следом мерзко за собственное потаённое блаженство, а затем я злилась на себя и на Вальди, то и дело, пытаясь вспомнить тот летний день на озере. Думалось, мы с ним уже попрощались, когда девочки принесли мне цветочный венок. Или нет? Но как он вообще смог добиться такого сходства?! Говорил ведь, что портреты совсем не выходят и ни одного не показал. Срисовал с какого-нибудь общего фото? Но на всех наших карточках я то и дело заливалась со смеху или корчила разные мины. Неужели воссоздал образ по памяти?! А что если после нашего прощания он запечатлел меня на «Фотокор»?! А быть может, сделал это и до?! Оттого и прятался на дереве, а потом будто скрывал что-то под курткой. Вспомнилось, как на следующий день на щеке Володи красовалась ссадина, а потом Фрид говорил о каких-то снимках, а он то и дело увиливал от разговоров и вопросов об этом. Всё сходится! Спасибо хоть не додумался нарисовать в стенгазете процесс купания обнажённой девицы. Дитя природы, ёлки палки! «Берегите лес от пожара, а наготу от посторонних глаз!». Он двинутый! Ещё хуже братца! Бешенство и ярость сменялись тошнотой от обиды и бессилия. Следом в душу снова закрадывался стыд от мыслей о том, что невольно стала для него в некотором смысле первой… Потом снова ярость оттого, что Фрид тоже видел те карточки. Поступок скрипача на танцах теперь казался ещё более горьким, а поведение Вальди и вовсе вызвало удушливый страх. Оказывается, быть объектом шпионажа не так уж и приятно. Даже если наблюдатель — втрескавшийся в тебя невинный паренёк, а не нахальная девчонка-оборванка.

За остальным караваном чувств и состояний неожиданно увязалась и зависть. Ревнивая и невыносимо странная. Зависть к самой себе. К здоровой себе, способной пробудить желание любоваться, вызвать порыв вынуждающий забыть обо всём, включая страх, лишь бы узреть приятный взору облик, запечатлеть его на память и рассматривать, когда натура где-то далеко. Скрывать трофей от посторонних, а если норовят отобрать — отвоёвывать с кулаками. А что теперь? Какие чувства может вызвать полуживое тело, не способное без посторонней помощи даже испражниться? В лучшем случае жалость, в худшем омерзение и желание держаться как можно дальше. А может пусть мой наивный воздыхатель придёт? Придёт и посмотрит, во что превратилась его первая любовь? Может тогда, наконец, сможет выбрать между мной и Бобровой?! Может хоть так до него дойдёт, что Лиза в его мечтах и реальная Лиза, тем более теперь, это тоже самое, что небо и земля?! Состояние беспомощности и страха росло подобно грозовому облаку и, не в силах больше сдерживаться, я начала рыдать навзрыд и яростно дёргаться, забыв о наставлениях врачей. Это был третий укол морфия.

Глава 3 — Фарфоровая куколка

После долгожданного сна, длинною около восемнадцати часов, я проснулась как никогда спокойной и отдохнувшей. Всё произошедшее накануне казалось едва ли не смехотворным пустяком. Тело почти не ломило, а правая нога будто бы, наконец, твёрдо вознамерилась догнать по активности левую, всё чаще отзываясь на команды разума. А может стать морфинисткой? По крайней мере, это отличный способ ухода от невыносимых пыток обездвиженности. Кроме того, есть прекрасный шанс закончить эту перевернувшуюся с ног на голову жизнь, просто мирно уснув. Тьфу ты, ишь чего удумала? Столько недель насмарку?! Ну, уж нет, надо терпеть и долечиваться! А из зависимостей, пожалуй, предпочту оставить более безобидную в виде сигарет. К тому же морфий вне этих стен достать будет практически невозможно. Я же не некий врач по имени Владимир Бомгард7, да и становиться кем-то вроде него, в довершении всего случившегося, как-то совершенно не хочется.