Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 2 — Хрусталь (страница 7)
— Ой, а можно? Неудобно ведь как-то.
— Неудобно спать на потолке или на деревянном матраце. Остальное ерунда.
Польза быстро прочла послание и с умилительным восторгом и волнением принялась восклицать:
— Ух ты! С неё там вовсю портреты пишут, а она тут ревёт белугой!
— Да дура, знаю! Только морфин опять из-за чепухи укололи…
— А вообще, болезнь твоя — на вшивость проверка.
— Это как?
— Ну, узнать, не гнида ли часом твоя подружка или мальчик этот.
— Да ты что, Полька! Чего несёшь то?! — злобно буркнула я.
— Ну, раз серьёзно у него к тебе — так будет ждать пока на ноги встанешь, а если нет — значит, зелёный ещё или нутро поганое. И она — коль подруга настоящая — так поймёт и отпустит, а коль нет — поперёк станет. А ежели к ней он переметнётся — значит хуже братца своего раз в триста.
— А если я хочу, чтоб переметнулся?! Если лучше так ему будет? — с комом в горле произносила я, пряча Алино письмо обратно.
— А это, Лизок, он сам решить должен. А ты опосля кумекать будешь. Наше дело маленькое. Или да или нет. Я вот Сашке с параллельного курса в своё время нет сказала. Так и не зря! Карманником оказался. По осени в автобусе с поличным попался. А вот Лёня у меня честный и мухи не обидит! Перед Первомаем отпуск буду брать — свадьбу играть думаем!
— Здорово! Только вот я думаю, что кому «да», того самой выбирать надо.
— На те же грабли значит?
— Так я ж не про себя. А так… в общем, — растерянно отозвалась я, но отчего-то испытывая болезненную неловкость. Может Поля права и не стоит гоняться за тем, что недоступно? Но неужели правильнее брать то, что плохо лежит? Вот только к чему мне — той, что вот уже второй месяц лежит особенно хорошо и надёжно, вообще думать о подобном? Сделаю, как задумала. — В общем, помощь мне твоя нужна, Полечка.
— С письмами всё — Игнатьич запретил! Итак тогда по глупости брякнула, что письмо подружкино вручила. Рассудили, мол, расстройство у тебя нервное и что обида тебя гложет на друзей, потому как здоровы, да живут как прежде.
— И решили меня совсем затворницей сделать! — сквозь зубы процедила я. — Разве правильно? Или у вас тут тюрьма?!
— Говори, что писать. Только коротко. Много не запомню, да и заприметят, коль простынь катать засяду.
Я рассказала Пользе историю о Володином письме и попросила, чтобы она написала о нём Але. Вряд ли Боброва потребует подтвердить его наличие — ясно же, что не стану просить о таком мать. И сама подружка наверняка не станет просить кого-нибудь его раздобыть. Она ведь не матёрая шпионка. Как противно и совестно теперь всё вспоминать. Теперь главное — правильно донести до подруги, что совершенно не намерена переходить ей дорогу. А потом, когда я отсюда выйду, всё наверняка уже забудется и Алевтина будет с Володей. И ещё, как и планировалось, я попросила Полю передать Гессу мою твёрдую просьбу: больше сюда не приходить, вот только передавать эти слова она наотрез отказалась. Как баран упёрлась и всё тут! Дескать, как разрешат посещения — так сама и отшивай. Письмо было передано Бобровой только спустя дней пять, потому, что подружка не приходила сюда, даже несмотря на каникулы. Н-да, серьёзно же она обиделась за тот рисунок в стенгазете. Ничего, надеюсь, моё письмо поставит в нашей непонятной истории точку.
***
Миновали первые несколько дней апреля. Завтра планировался мой переезд в новую палату. В остальном же всё было ровным счётом по-прежнему.
После обеда у двери раздались знакомые шаркающие шаги, а потом три робких и едва слышных стука.
— Заходи, Раечка! — радушно прокричала я, безошибочно зная, что это она, давно условившаяся со мной о троекратном постукивании. Хотя оно, признаться, было совершенно не нужным. Во-первых, девочку всегда выдавал характерный шум шагов, а во-вторых, зайти ко мне можно было безо всяких церемоний и почти в любое время, за исключением утренних водных процедур.
— Доброго дня, Лизочка! — радостно поприветствовала меня девчушка, ручки и ножки которой слегка подрагивали. Бедняжке тяжело преодолеть и половину коридора. Даже не представляю, как она будет навещать меня в другом крыле.
— Доброе утро, крошка! Садись, — тут же кивнула я на кушетку.
Раечка робко затопталась на месте, с озорной улыбкой пряча что-то за спиной.
— И чего это мы там прячем? — подмигнула я.
Девочка с отчаянным усилием медленно подошла ко мне и робко достала из-за спины три удивительно милых и аккуратных, бумажных тюльпана в самодельной вазе из жестяной банки:
— Это тебе, самая красивая девочка в больнице!
Ощутив резкое, но вполне знакомое покалывание в носу, я с трудом сумела удержать подступающие слёзы. Сколько же талантов волей судьбы оказываются загублены! Я осторожно взяла самый трогательный и щемящий душу подарок в своей жизни и, насилу дотянувшись до тумбы, поставила туда Раечкину поделку.
— Загляденье! Спасибо, моя девочка! — слегка сорвался мой голос, но тут же, попытавшись изобразить воодушевление, я воскликнула: — Садись скорее сюда! Расскажи мне что-нибудь новенькое!
Девочка с трудом пристроилась на краешек кушетки. В каждом её повороте и наклоне ощущалась боль, что буквально физически передавалась от искривлённой и оцепеневшей спинки к, задубевшей от лежания, но вполне себе ровной, моей. А из каждого Раечкиного жеста и взгляда сквозило робостью. Совсем не той, что свойственна обычным детям, но особой, до боли режущей сердце. Казалось, она уже давно осознавала свою никчёмность в глазах остальных и оттого боялась помешать, невольно взволновать, побеспокоить или задеть кого-то хоть самую малость. Словом ли или делом. Она всеми силами пыталась быть невидимкой, наверняка понимая, что это совершенно невозможно. И только красота, красота её детской, невинной души неуёмно и отчаянно рвалась наружу, превращаясь в эти, будто бы живые, тюльпаны и безмерно ласковые и тёплые слова. Рая рассказывала мне про процедуры, врачей и про маму, которую безумно любила. Так странно осознавать то, что здоровые дети не могут любить и вполовину той силы, с которой любит она. Я отказываюсь верить, что ей не станет лучше, что лечение окажется бесполезным. Я лично буду умолять о её выздоровлении и Фёдора Игнатьевича, и Пользу, и Галочку с Олечкой и даже Зинаиду Львовну!
Вскоре в палату заглянула мама Таня.
— Здравствуй, Лиза! Поля сказала, завтра тебя переводят в правое крыло?
— Здравствуйте! Ага, — сокрушённо вздохнула я.
— Да… Далековато. Правда Раечка? — бережно провела она ладонью по золотой головке дочурки. — Ну, ничего. Есть же мамочка. Правда? С пересадками доберёмся. А сейчас, пока-пока Лиза, Раюсе пора на массаж. Поехали?
— Поехали, мамочка, — тепло улыбнулась девчушка протягивая руки к маминой шее. Весьма хрупкая и невероятно усталая женщина взяла дочь на руки и тяжело зашагала к выходу из палаты. — До встречи, Лизочка!
— До завтра, крошка!
Едва дверь захлопнулась, как я безотчётно зарыдала, сжав одеяло зубами.
Прошёл тихий час. Вот-вот придут мама и Вера. Интересно, исправила ли сестрица свою первую четвёрку?! Переживала так, как я не переживаю из-за неуда. А что мама, нашла ли новую ученицу или ученика, вместо Фрида? После случившегося Любовь Павловна отказалась от их занятий. Толи оттого, что было стыдно за поведение сына, толи потому, что мама и раньше не особо-то её устраивала. Ни как педагог, ни как человек. Сомневаюсь, что вообще существует хоть кто-нибудь, кто её утраивает. Разве что любимый младшенький сыночек.
Дверь проскрипела и в палату вошла Польза.
— Ну, что, собираешься?! Завтра с утра переезд. Ольчик, в случае чего, на стрёме. Галюнчик на подхвате.
— Голому одеться — только подпоясаться. Как думаешь, там разрешат полусидячую позу?
— Возможно. Разговора о тебе не слышала, — пожала плечами Полина, усаживаясь на кушетку и улыбаясь кивая на цветы: — Мне тоже подарила. Неделю мастерила. По цветку в день. Иногда устаёт даже кушать. После завтрака так разоспалась, что к обеду еле проклюнулась.
Пожалуй впервые я не завидовала рассказу о том, что кто-то крепко спит. Ведь это вовсе не сон в привычном его понимании. Это похожее на оглушённое бессилие. Как у рыбы, замершей без воды и дышащей едким воздухом. Она ещё не мертва, но уже ничуть не колотится, в схватке со смертью, а будто бы ждёт, когда окончательно высохнут жабры. Но стоит плеснуть хоть немножечко воды, как воля к жизни возвращается и ловким взмахом хвоста рыбёшка ещё может возвратиться в родную стихию. Где найти живую воду для этой девочки? Скорее бы пришёл тот чудо агрегат.
— Я тут тебе бандероль приволокла. От подружки, — чуть приподняла в руках газетный свёрток Польза.
— И молчишь?! А я-то сразу и не заметила. А чего в бандероли то?
Польза пожала плечами и положила мне на грудь свёрток:
— Да чай тетрадка какая-то. Никак жалобную книгу передала про разлучницу Лизавету. Потом расскажешь, если хочешь. Только давай в этот раз без припадков, хорошо? А то прознают, что опять почту лихую разношу — выговор влепят.
— Обещаю, — твёрдо отозвалась я, с нетерпением открыв свёрток и увидев тетрадку с какими-то задачками по алгебре и сложенный пополам тетрадный листок, исписанный с одной стороны, да и то лишь наполовину.
— Гляди! Вечером зайду проведать.
— Погоди! — воскликнула я. — Тут домашка по алгебре, похоже. Вот только на кой… А письмецо-то, совсем небольшое. Хочешь вслух прочту?