Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 2 — Хрусталь (страница 4)

— Ты плакала? — с сожалением в голосе проронила она.

— Судорога. В левой икре, — буркнула я, слегка злясь на девушку за сочувствие, которое просила не проявлять.

— Так это же хорошо! Мышцы фунциклируют! Передам врачу.

— Угу. Только больно.

Медсестра переложила валик из-под шеи под голову и поднесла к моим губам большую кружку с водой. Я судорожно принялась хлебать. Гортань болела от жадных глотков и покалывала от прохлады, но я пила. Пила до изнеможения, до боли в желудке, готовом лопнуть. Так пил соседский телёнок, не знающий меры и осушавший любую ёмкость, в которой подносили питьё — хоть корыто, хоть ведро. А мы с ребятами всё спорили, выпьет ли он цистерну или реку, но так и не сумели проверить: здоровенного быка сдали в колхоз на мясо. Студёная колодезная вода казалась благодатью, божьим даром и, по сути, так и есть и было всегда, вот только считалось обыденностью. Промочить горло и забыть. Как считались обыденностью здоровые ноги. Встал, обулся и пошёл. Можно и не обуваться — прыгать по прохладным лужам до стука в зубах, да бегать по колючему, хрустящему снегу до жжения щиколоток и ступней. Глаза увлажнились. Кружка осушилась. Голова обессилено опустилась на валик. Нет, никаких соплей! Всё ещё будет! И лужи и реки, и снежное покрывало, и цветочный ковёр! Вот только сердце по обыкновению сжималось от неизвестности.

— Ну ты даёшь! Думала раза на три-четыре, — усмехнулась медсестра.

— Ничего не поделаешь! Всегда любила выпить! — впервые за пребывание здесь рассмеялась я, дабы окончательно прогнать мрачные думы. Девушка рассмеялась в ответ. — Я Лиза. А тебя как звать?

— Полина. Для больных Польза.

— Отлично! Надеюсь, Польза поможет сладить с обрушившимся на меня вредом?!

— А как же?! За этим я и нужна, — обнадёживающе улыбнулась Полина, на румяных щеках которой выступили две милые ямочки. — Пойду — напомню медсёстрам, что тебя пора потормошить. После обеда разрешено посещение. До четырёх. Но могут продлить. Попроси! И на завтра. Выходные же. Слышала твоя мама — учитель музыки. Значит отдыхает.

— И всё-то ты слышала, — прищурилась я.

— К ней на уроки младшая сестра моей соседки ходит.

— Скрипачка значит…

Ненавижу скрипачей, ненавижу скрипку, ненавижу музыку! Она рождает глупые, несбыточные мечты. Как хорошо, что больше не слышу в голове ни единого напева. Но то, что то и дело всплывает там сейчас, пожалуй, гораздо ужаснее. Польза унеслась к остальным пациентам. А я, с нетерпением дождавшись так называемого тормошения, принялась расспрашивать пришедших медсестёр и физиотерапевта о своих перспективах. Точных сроков никто, разумеется, не давал. Но ноги сегодня вели себя получше. Особенно левая, несмотря на недавнее подобие судороги. И всё ещё не до конца отпустившую боль. Дважды я даже сумела слегка согнуть её коленном суставе и чуть повращать стопой. Но что не так с правой?! Почему она почти не отзывается ни на какие приёмы?! Толку вылечить одну, чтобы потом мёртвым капиталом волочить другую?! Паника неумолимо нарастала и заметившие мой безмолвный ужас врачи, принялись говорить о том, что разная скорость восстановления работы конечностей — это нормально и что реабилитация, проходит у всех совершенно по-разному. Следом убеждали в абсолютной важности терпения и позитивного настроя. Внезапно в палату вошёл суровый, коренастый дед, тот, что когда я очнулась, заявился первым, а потом, во время консилиума, особенно яро затыкал всех остальных. Видимо, Фёдор Игнатьевич. Ну, наконец-то расспрошу о своих дальнейших перспективах! Но главный лишь коротко дал указания возившемуся со мной медперсоналу, а мой единственный, робкий вопрос о выписке просто-напросто проигнорировал.

— Руки можно освободить! — приказал он коллегам, направившись к двери, и сурово сделал мне внушение: — И не вздумай ничего развязывать и трогать! Если, конечно, ходить хочешь!

— Ч-что? — заикнулась я, вслед захлопнувшейся двери, тотчас осознав, почему меня с особым пристрастием привязывали к кушетке. Что за народ?! Разве водитель автобуса не говорил, что сам меня снёс?! Или соврал, дабы увильнуть от наказания?! Выходит нынче всё решают враньё и сплетни! И любую пострадавшую сторону можно выставить психически нездоровой! «Я не прыгала! Не прыгала! Он сам меня сбил! Сам!» — принялась отчаянно вторить одни и те же фразы я, обливаясь липким, холодным потом, и наполняясь то отчаянием, то гневом. Устав от тщетных попыток совладать с моей неуёмной жаждой справедливости и яростными попытками, если не сбежать, так уползти, куда подальше из этого царства лицемерия, врачи приняли решение снова вколоть морфин. Не дождавшись родителей, я беспробудно уснула.

***

С развязанными руками существовать стало несколько проще. Жаль, что развязаны они были не в прямом смысле. В противном случае, наверняка придушила бы распространительницу слухов — Зинаиду Львовну, которая, к слову сказать, ушла в отпуск, так и не попавшись мне на глаза. А ещё я непременно нашла бы способ дотянуться этими самыми, развязанными руками до автора сей увлекательной истории, а дальше поминай как звали. Благо скоро всем стала известна правда. На суде шофёр злосчастного автобуса — дядь Вася — подробно рассказал, как всё было, признавшись, что отвлёкся на буйного пассажира-забулдыгу и не заметил, как «из-за высокого сугроба выскочил кто-то маленький». Понятное дело, что и сама виновата. Эмоции эмоциями, а глядеть, куда прёшь надо. А дядь Вася мировым мужиком оказался — гостинцы через мать передавал. То шоколад, то орехи, раз даже апельсины. Я про них только в книжке читала, но говорят шибко для больных полезные. И где ж он их только достал?! За наезд два года дали. Условно. Правда, водительских прав, всё же лишили, будь они неладны.

Пребывание в сине-зелёных стенах понемногу превращалось в рутину. Утро: обработка подкладного судна, подобие водных процедур, завтрак. Книжки, бесконечными стопками приносимые матерью, учебники и домашние задания, выясненные у соседских ребят. Компрессы и массаж. Обед. Тихий час и снова книжки. Поначалу руки, неподвижно и непривычно долго держащие на весу чтиво, затекали так, что ощущались примерно также, как и ноги, но потом Польза где-то раздобыла подставку, которую мы водружали мне на грудь. От букв рябило в глазах и иной раз казалось, что вот-вот ослепну. Но порой чтение становилось едва ли не единственным спасением от всепоглощающих, мрачных мыслей. После тихого часа, по обыкновению, очередные примочки и некое подобие лечебной физкультуры. Мама и Верочка. Окно. Бесконечные размышления о произошедшем вперемешку с заунывными, незнакомыми и непрошенными мотивами. Треклятая музыка упрямо не желала покидать разум, порой прилипая так назойливо, что хотелось прополоскать мозги. Снова спасали книжки, будь они неладны! В половине седьмого ужин. А дальше вся скука, грусть, страх и безысходность поминутно становились всё сильнее и сильнее, а потом… потом наступало самое страшное — ночь. Бесконечно долгая и мучительная. Спина и шея затекали ещё сильнее, чем днём и тяжелели, будто бы наполняясь раскалённым металлом, порой их пронзала острая боль. Плечи и руки ныли, а пальцы покалывали горячие мурашки. Фёдор Игнатьевич говорил, что нарушено кровообращение. А весьма ограниченное движение, само собой, усугубляло ситуацию. Телесные муки перемежались с муками душевными, и кажется, страданиям не было ни конца, ни края. И тогда я злилась. Я ненавидела всё вокруг и стискивала зубы. Иногда ненадолго наступала полудрёма, а потом всё повторялось снова и снова.

Результат лечения за последний месяц был весьма незначительным: выходило слегка поднимать ноги с сопротивлением в виде чуть надавливающих на них рук докторов, иногда удавалось полноценно сгибать в коленях. Но только левую. Чувствительность же всё также была весьма непостоянной и непредсказуемой. Кроме того, часть фиксаторов, в том числе с поясничной области, благополучно сняли и стали иногда разрешать ложиться на бок, но совсем ненадолго. Фёдор Игнатьевич то и дело твердил, что динамика у меня вполне хорошая. Как говорится: сам себя не похвалишь… С такой «хорошей динамикой» дай бог выйти хоть к маю. Мама и Вера приходили ежедневно — как на работу. В то время как даже сам Фёдор Игнатьевич регулярно отдыхал по субботам или воскресениям, а иногда и в оба выходных сразу. Отец же, даже когда был дома, посещал сие весьма малоприятное заведение крайне редко. И я прекрасно его понимала, слегка завидуя тому, что у него есть подобный выбор. Мать приносила гостинцы и рассказывала новости о соседях, что регулярно справлялись о моём лечении. Лопуховы едва не каждый вечер заказывали междугородние звонки через почту, куда мать заходила по пути из госпиталя домой. Один раз звонили даже сюда и меня на каталке вывозили в коридор на переговоры. С Пользой я очень подружилась, без утайки рассказав свою малоприятную, зато очень даже поучительную историю «любви». Неплохо нашла общий язык и с напарницами девушки — Галечкой и Олечкой, правда те были нас постарше. Даже Фёдор Игнатьевич будто бы оттаял и стал порой отпускать хоть и немного колкие, но вполне себе ободряющие шутки. Вот только прогресс в лечении, вопреки всем ожиданиям, будто бы застрял на мёртвой точке. Возможно, из-за тех двух уколов морфина или из-за ужасно неприятных и крайне сильных переживаний, выпавших на первые и самые важные в процессе лечения дни. А может полное выздоровление мне и не светило…