Ольга Прокудина – Вслед за апрелем. Том 2 — Хрусталь (страница 3)

Не было сил ни говорить, ни плакать, а может уже не осталось ни слов, ни слёз. Мысли путались в голове. Всхлипывания мамы отзывались в висках, мучительными ударами, а в тёплой, согретой ладошками Веры, руке ощущалась неизбывная дрожь. Вернувшийся в палату отец, безмолвно присел на кушетку напротив. Чуть поодаль от заплаканной матери, утешаемой Верой. Он насквозь пропах табачным дымом, терпкая горечь которого назойливо проникала в нос и лёгкие. Вспомнилось, как околачивалась за углами с сигаретой и сердце застучало барабанным боем. Нет! Стены этого лабиринта непременно рухнут. Я вылечусь и снова вернусь на свободу. А друзья принесут мне целую пачку «Казбека»!

— Что вы сидите?! — внезапно воскликнула Верочка, со строгим недоумением взглянув на родителей и, отпрянув от опустившей голову матери, потянулась к стоящей на тумбочке тряпичной сумке. — Здесь же гостинцы! Для Лизы!

— Да! Врач разрешил! — отмерла мать, потянувшись к сумке.

Тошнотворный запах пирожков и солений, совершенно не ощущавшийся до сего момента, ударил в нос кисло-сладкой волной.

— Не буду! — резко отозвалась я. — Не буду, пока меня не развяжут, и не объяснят толком, сколько тут торчать!

— Тебе надо лежать! Иначе позвоночник не восстановится! Строго горизонтальное положение. Покой и питание. Упрямство и горячность тебе не союзники! — сурово увещевал отец.

— Вот! Покой и питание. Тут булочки с маком, вишнёвый компот, сало, хлеб и огурчики из бочки. Всё, как ты любишь, — едва слышно перечисляла мама. — Ведь не ела же с тех пор…

— И теперь не буду, пока не развяжут! Да как вы не поймёте: у меня всё занемело?! Какие тут ноги?! Ну, если и есть нарушение, так надо разминать, шевелиться, а не лежать пластом! Вас бы привязать, да поглядеть что будет! — мои возмущения продолжались бы, если б не окончательно разодранное резкими выкриками горло. — Идите домой! — только и сумела договорить я.

Отец гневно цыкнул, вскочив с кушетки, а мать снова принялась всхлипывать, безвольно перебирая ткань сумки. Не в силах больше наблюдать их отчуждение и ощущать в нём будто бы какую-то вину, я тотчас просипела отцу:

— Обними её! Обними, и идите домой! Я всё съем. Обязательно съем. Потом.

Ангелочек-Верочка взяла отца за руку и, подтянув к матери, крепко обняла их обоих. Спасибо тебе, сестричка! Порой думается, что без тебя мы были бы как стул на трёх ногах. Чем-то очень шатким и практически бесполезным. Чем-то, что трудно назвать семьёй. Но чем мы будем теперь?! Снова постылый, удушливый страх. Внезапно все трое подошли и обняли меня.

— Всё будет хорошо, — прошептала мать.

— Мы найдём врача, — вторил ей отец.

— Ты поправишься, — ласково мурлыкала Вера.

Их слова, объятия и выражения лиц теперь были совсем иными, чем несколько минут назад. В них не было той лишающей сил жалости и скорби. Только решимость и желание победить все преграды. Как будто мой неведомый недуг укрепил этот дышащий на ладан табурет. Что ж, надеюсь, когда я встану с этой койки, он не начнёт качаться снова.

После ухода родителей, врачи и медсёстры провели необходимые манипуляции, включавшие смену белья и судна, небольшое изменение положения тела, разминания и контрастные компрессы. Потом я ненадолго задремала. А дальше наступила, пожалуй, самая ужасная в моей жизни ночь. Вспоминать и пересказывать её нет сил. Это была агония, исполненная неотступного, замершего в каждом уголке естества страха. Казалось, вместе с ногами и телом замерло и застыло всё: кровь, сердцебиение и дыхание, а самое страшное — время. Ещё никогда не казавшееся бесконечностью.

Глава 2 — Польза

Утром появилась молоденькая медсестра с аккуратным, густым пучком на голове — ровесница Шуры или около того. Вчера она, кажется, уже была здесь, но я была едва ли способна кого-либо толком разглядеть и запомнить. Девушка покормила меня крохотной порцией овсянки, но вместо насыщения тут же подкатила тошнота. Принимать пищу в лежачем положении с чуть приподнятой головой — то ещё удовольствие. Шея будто сжата и каждая, даже крохотная порция проходит словно ёршик в узкое горлышко бутылки. Вишнёвый компот, оставленный матерью на тумбочке, промочил гортань, слегка унял неприятные ощущения и успокоил взбунтовавшийся желудок, но после возник кисловатый привкус. Мысль о маковых булочках вдогонку вызвала приступ тошноты. Я предложила их медсестре заодно с остальными гостинцами, включая огурцы, запах которых казался неимоверно кислым и, наверняка, набил бы оскомину в носу, если бы такое было возможно. Вместе с этой странной пара… паранормальной болезнью даже запахи были какими-то иными. Всё было иным. Начиная от неизменного ракурса обзора, вынуждавшего то и дело ломать глаза, и заканчивая невыносимой позой, в которой сон без укола снотворного становился почти невыполнимой задачей. Притом что снотворное врачи категорически не рекомендовали как нечто мешающее выздоровлению и кололи лишь единожды: в тот день, когда разбушевалась во время их консилиума. С того раза то и дело хотелось снова начать вырываться, дёргая всем, что успели отвязать во время осмотра и процедур и, всем, что в принципе может дёргаться, но страх усугубления болячки держал изнемогающее от обездвиженности тело в узде. Всё-таки в этом весь персонал и родители были единодушны: горизонтальное положение и покой. Я бы перестала ложиться вовсе, если бы я знала, что когда-нибудь случится вот так лежать уже целых… целых…

— Сколько я была без сознания? — слегка покашливая, спросила я медсестру, благодарно принявшую угощение.

— Почти двое суток. Сегодня суббота. Очнулась в четверг. Поступила во вторник. Вечером. Как раз в конце моей смены. Как сейчас помню.

Ещё бы. Умудрилась угодить под автобус, коих на весь город не наберётся, поди, и двух десятков. Расспрашивать подробности не было ни малейшего желания. Единственный вопрос, интересовавший всё время после прихода в себя:

— Когда меня выпишут?

Девушка стушевалась и вмиг опустила глаза:

— Ну, это ведь главврач решает. Фёдор Игнатьевич. Скоро зайдёт на обход и спросишь. Он у нас очень хороший. Опытный. Стаж почти полвека. Стольких…

— Что не скоро, да? — процедила я. — Ты говори как есть! Полуправду не люблю. И жалеть меня не надо! Недели через две-три?

Медсестра тяжело вздохнула и робко подняла грустные глаза:

— Месяца…

— Два-три месяца?! — взревела я. — Да в деревяшку же превращусь! Вот в эту, — чуть развернув руку, постучала ногтями по щиту на постели.

— Просто у нас был похожий случай. Дедушка после перелома поясницы. Лежал три месяца.

— Я не дедушка! И случай совсем не похожий! Всего-то ушиб! Сколько ты работаешь? Полгода? Год? Два?

— Почти год, — замялась девушка.

— Фи! Тоже мне. Салага! Ты ничего не знаешь!

Внезапно медсестра вспыхнула, гневно заправив за ухо, выбившуюся из пучка тёмно-русую прядь:

— Просила правду — получи! Жалеть тебя не собиралась! Больно надо! У меня тут таких полное отделение… Салага… А я, между прочим, техникум с отличием закончила. И под автобусы не бросалась… из-за ребят!

— Это я-то?! Из-за этого гавнюка под автобус?! Ещё чего?! — ярость быстро сменялась болью, а горло сжали подступающие слёзы, насилу позволив спросить: — Кто это выдумал?

Хотя вполне обоснованное предположение уже в общем-то имелось. Весь мир же только вокруг тебя и вертится! Ну, погоди, ты у меня попляшешь! Не под «Амурские волны» так под «Реквием6». Через месяц, коль не найдёшь пятый угол, отправишься за досками, красным бархатом и копачами. Живьём зарою, гада!

— Какая разница?! Зря не скажут.

Но если с автором всё ясно, то кто оказался «языком» здесь — в больнице?

— Поди, Степанова натрепала? — тотчас предположила я. Кому как не ей знать школьные сплетни?! Желание разреветься сменилось яростью. А я-то, наивная, считала Львовну вполне безобидной. Черта с два! Что дочка, что мамаша… яблоко от яблоньки. Вот бы прямо сейчас высказать ей всё, что о них думаю.

— Она… А вы, значит, знакомы?

— Угу. А сейчас познакомились поближе, едрить её налево! Мать «любимой» одноклассницы.

— Н-да… Старшая медсестра. Между нами говоря, вредная тётка, - осуждающе наморщила аккуратный носик девушка. — Тут тоже сплетни сводит.

— Ненавижу сплетников! — процедила я, слегка обрадовавшись неожиданной поддержке. — Слушай, будь другом, принеси попить. После компота кисло. Только холодной. Комнатную не люблю. А за салагу извини. Я сгоряча.

— Понимаю. А ты за сплетню. Терпеть не могу судачить. А тут… вырвалось.

— Вырвалось у кого-то другого. А я вырву ему помело! Только бы выйти отсюда поскорее!

— Ну, раз правда с тобой — значит скоро выйдешь! Я мигом! — воодушевлённо отозвалась девушка, поспешив за водой, а я лишь с невольной завистью проводила глазами пару стройных ножек и тотчас напрягла свои. Ощутив острую боль в левой икроножной мышце, я громко вскрикнула. Слёзы быстро покатились по щекам. Господи, как больно! Не знаю, что хуже: почти полное отсутствие чувствительности или эта агония. Я стиснула зубы. Если не станет легче — придётся просить укол. Ещё один укол — ещё один шаг назад от цели. Терпи, Лиза! Терпи! Если больно — значит живо. Значит, скоро всё станет на свои места. Доводы разума действовали плохо, и я с силой попыталась упереться пяткой в кушетку. Симптом напоминал судорогу, порой возникавшую у меня в холодной воде, и потому я применила тот же способ от его избавления. Боль постепенно отступила, но мышца не перестала ныть. Что ж, а я по сему поводу ныть не буду. Тем более что в палату зашла медсестра с обещанной водой.