Ольга Погодина – Пржевальский (страница 81)
Пржевальский был гомосексуалистом. Эта «теория» основывается на широко известных фактах: Николай Михайлович никогда не был женат; о своей женитьбе, да и в целом о женщинах, высказывался отрицательно, а в помощники на время экспедиций набирал одного за другим юношей, к которым питал искреннюю привязанность, о которых всячески заботился и многие из них подолгу гостили у него в доме, практически жили у него.
Что ж, попробуем и мы заняться интерпретацией этих фактов. Но для начала примем на данность: XIX век разительно отличался по своему нравственному укладу от века XXI. Как в отношениях между мужчиной и женщиной, так и в отношении к однополым связям. Поддаваться «низменным страстям» считалось дурным тоном, об этом не упоминали. Высокие устремления для мужчины означали подвиг по имя царя и Отечества. Карьера была прерогативой исключительно мужчин, подавляющее большинство учебных заведений были мужскими и для дворян — чаще с военным уклоном. К женщинам вообще и к браку тем более в то время относились куда более утилитарно — это требовалось для продолжения рода и управления имуществом; браки по расчету были повсеместны.
О женоненавистничестве Пржевальского упоминает самый первый его биограф Н. Ф. Дубровин, приводя цитату из его письма к И. Л. Фатееву: «Не любя пересудов о достоинствах и недостатках как знакомых, так и общественных деятелей, он говорил, что женщины исключительно занимаются этим. Называл их вообще фантазерками и судашницами, он мало ценил их суждения, относился к ним с недоверием и бежал от их общества, часто назойливого и для него крайне неприятного».
Категоричность и безапелляционность в суждениях, особенно в молодости, вообще была Николаю Михайловичу свойственна — немало весьма резких его суждений досталось и туземцам, и собственным крестьянам, и жителям Забайкалья, и сибирскому начальству, и азиатским правителям. По прочтении всех его книг я с уверенностью могу сказать, что его нечастые в целом высказывания о женщинах примерно того же свойства. Хотя среди них встречаются и нейтральные, и довольно лестные, однако весьма своеобразные — вспомните, как он с нотами восхищения приводит рассказ о сбежавшей от мужа алашанке, которую удалось поймать только за 300 верст от дома.
Как аргумент крайнего женоненавистничества Пржевальского биографы приводят и тот факт, что во время путешествия в Уссурийском крае и знакомства в Николаевке с семейством Бабкиных хозяева попросили его позаниматься географией с их приемной дочерью. Как уже говорилось, вместо занятий он подарил ей учебник географии с надписью: «Долби, пока не выдолбишь». Да, на редкость нелюбезно… и что? Во-первых, мы не знаем, в каком тоне и на каких условиях русскому разведчику и главе экспедиции предложили поучительствовать, и каков был характер ученицы. Пржевальскому тогда не было и 30 лет, воспитание он получил «самое спартанское», своим ученикам в Варшаве поблажек никогда не делал и точно не считал нужным «канителиться» с навязанной ему в ученицы 12-летней барышней. Во-вторых, даже щедрое предложение и одаренная ученица могли задержать продвижение экспедиции, а это всегда Пржевальского безмерно раздражало — позднее мы читаем в его книгах, что ни обильные угощения, ни жалобы товарищей после тяжкого пути не задерживали его больше чем на неделю. В-третьих, своим любимым ученикам и воспитанникам в письмах он тоже наказывал «долбить» и «зубрить». Ну и наконец, снобом и сексистом (в современном представлении) он действительно был. Считать науку не женским делом вообще было общим местом для того времени. К тому же время показало, что незадачливой ученице эта грубость пошла на пользу. Урок она «выдолбила» и получила нужную мотивацию, хоть и не в области географии.
Племянник Пржевальского вспоминает такие его высказывания: «Моя профессия не позволяет мне жениться. Я уйду в экспедицию, а жена будет плакать: брать же с собою бабье я не могу. Когда кончу последнюю экспедицию — буду жить в деревне, охотиться, ловить рыбу и разрабатывать мои коллекции. Со мною будут жить мои старые солдаты, которые мне преданы не менее, чем была бы законная жена».
17 августа 1881 года Николай Михайлович пишет Л. И. Фатееву: «Не изменю до гроба тому идеалу, которому посвящена вся моя жизнь. Написав, что нужно, снова махну в пустыню, где при абсолютной свободе и у дела по душе, конечно, буду стократ счастливее, нежели в раззолоченных салонах, которые можно бы было приобрести женитьбой».
«Ну уж спасибо за такую жизнь, — отвечал он на предложение жениться и жить в столице, — не променяю я ни на что в мире свою золотую волю. Черт их дери, все эти богатства, они принесут мне не счастье, а тяжелую неволю. Не утерплю сидеть в Питере. Вольную птицу в клетке не удержишь».
Совершенно неудивительно, что с учетом выбранного образа жизни и сферы интересов мало какая женщина того времени вообще могла заинтересовать Пржевальского — они вполне закономерно его раздражали и казались для него самого и его спутников лишней обузой.
Жениться ради продолжения рода? У него было два родных брата, оба благополучно продолжили род Пржевальских.
Николай Михайлович был красивым сильным человеком. Дамы, можно сказать, осаждали его.
В альбоме путешественника была фотография интересной женщины, которая предлагала ему и свою любовь, и свое богатство. Рядом — трогательные строки:
Почему-то считается, что Пржевальский с ходу отверг пылкую красавицу. Но вообще тон послания самый интимный — так пишет женщина, которая уже на что-то претендует (хотя и ведет себя довольно глупо). Могла же у Пржевальского случиться мимолетная интрижка? Иначе зачем он хранил эту фотографию?
Так что ярым женоненавистником он все же вряд ли был, а вот убежденным, «идейным» холостяком — однозначно.
Поэтому в походы Пржевальский набирал почти категорически неженатых; в помощники себе, начиная с первого путешествия, выбирал юношей — это и Н. Ягунов, и М. Пыльцов, и Ф. Эклон, и В. Роборовский, и П. Козлов, которым на момент знакомства с путешественником было от 16 до 19 лет. В судьбе своих воспитанников он принимал живейшее участие, занимаясь с ними лично, одному за другим устраивая обучение и помогая в карьере.
В глазах современников все эти факты «наводят на мысли». Конечно, никаких сколько-нибудь весомых свидетельств в пользу версии о гомосексуализме тоже нет. В поисках информации на эту тему я прочитала в интернете статью, название которой, на мой взгляд, содержит ответ на этот незаданный вопрос: «Не наш, а только среди нас». Там приводятся сведения, что о гомосексуальности Пржевальского первым в 2002 году заговорил археолог Лев Клейн. «Основанием для подобных разговоров, вероятно, послужило и то, что имя Пржевальского включено в списки знаменитых геев на нескольких зарубежных гей-сайтах».
Однако у Николая Михайловича были весьма суровые взгляды на мораль, отчетливо проступающие, к слову, в его книгах и письмах. Слово «разврат» часто проскальзывает в лексиконе Пржевальского (помним, что согрешивших крестьянок в его имении секли розгами и выдавали за первого встречного). Алкоголя он не пил, салонов и увеселений не любил, карьеристом кабинетного толка не был. В том числе поэтому воинская служба, как и вообще жизнь в городе, вызывала у него искреннее отвращение. В его жизни вообще не было места такого рода увеселениям — это не нравилось ему самому и раздражало его в друзьях и знакомых. Охота, рыбалка, верховая езда, стрельба, вкусная еда — вот перечень тех чисто мужских удовольствий, которые он признавал.
Только большая, искренняя любовь могла бы поменять жизненную установку Пржевальского, а человеком он был цельным, даже фанатическим. Первая любовь Пржевальского — Тася Нуромская, — умерла по нелепой случайности. Мог ли такой цельный человек пронести любовь к умершей через долгие годы?
Искреннее человеческое желание иметь свою семью сменилось в нем на попытку создать «семью» из своего отряда. Об этом он на страницах своих книг и дневников упоминает неоднократно. Еще во времена учебы в смоленской гимназии ярко проявляется его желание защищать слабых и им покровительствовать вкупе с нежеланием подчиняться. Во времена службы в Варшавском юнкерском училище Пржевальский обретает ту модель общения, которая ему наконец нравится — это модель «наставник — ученик». Одного за другим он вызывает в экспедиции своих учеников — «юношей пылких со взором горящим». Именно они, юные и бесстрашные, готовы были терпеть не только тяготы похода, но и беспрекословно подчиняться своему учителю, что люди более старшего возраста вряд ли бы делали с охотой.
Естественно, что женитьба спутников «уводит» их из «семьи», так что некая, чисто человеческая ревность не могла здесь не присутствовать. Николай Ягунов погиб по трагической случайности (но помним, что Пржевальский выбрал его спутником в своем первом путешествии вместо немца Керхера, привезенного из самой Варшавы, который передумал ехать в экспедицию, сославшись на тоску по невесте). Михаил Пыльцов женился на сестре Пржевальского и прекратил участие в экспедициях (могли бы они так поступить, если бы были его любовниками?). В этом браке, кстати, родилось четверо детей. Женитьба Федора Эклона, из-за которой он (опять!) внезапно отказался от экспедиции, будучи согласован в ее состав и утвержден высочайшим указом, вызвала уже нескрываемое раздражение — близкие люди, в становление и обучение которых вложено столько сил, вдруг теряют к делу жизни учителя интерес и один за другим уходят, уходят… Всеволод Роборовский — единственный из его учеников, кто тоже так и не был женат, — прошел с Пржевальским три экспедиции, продолжил образ жизни учителя и наверное мог бы еще на склоне лет жениться, если бы не получил инсульт, оставивший его паралитиком, когда ему не было даже 40 лет.