Ольга Погодина – Пржевальский (страница 79)
С такой вот грустной ноты началось пятое путешествие Пржевальского.
Им владела какая-то тяжесть. Когда его молодые спутники начали обсуждать, что будут делать, когда вернутся в Слободу, Николай Михайлович даже рассердился:
— Разве об этом можно говорить? Разве вы не знаете, что жизнь каждого из нас не один раз будет висеть на волоске?[159]
Но выбор был уже сделан и теперь следовало идти по избранному пути до конца.
10 августа Пржевальский побывал на аудиенции у Александра III, на которой он преподнес государю свою последнюю книгу. «Прием был такой милостивый, как я и не воображал. Меня встречали и принимали как родного»[160]. Цесаревич просил Пржевальского писать ему и вообще чаще давать знать о себе.
18 августа путешественник выехал из Петербурга. Он хотел скрыть дату своего отъезда, чтобы ему не докучали, но известие напечатали во всех газетах и на вокзале собралась толпа. Когда поезд тронулся, Пржевальский высунулся из окна и, обращаясь к Ф. Д. Плеске, крикнул: «Если меня не станет, то обработку птиц поручаю вам!»
Поезд набирал ход, а Роборовский заметил, что Николай Михайлович опять плачет.
— Что же! Надо успокоиться, — будто оправдываясь, сказал он. — Едем на волю, на свободу, на труды, но труды приятные и полезные. Если поможет Бог вернуться, то снова увидимся со всеми; если же не вернемся, то все-таки умереть за такое славное дело приятнее, чем дома.
21 августа, сразу по приезде в Москву, Пржевальский получил известие о смерти Макарьевны и сильно горевал. Но горевать было некогда — 24 августа путешественники покинули Москву. «В 4 часа почтовый поезд Нижегородской дороги повез меня в пятое путешествие по Центральной Азии. Радость великая! Опять впереди свобода и дело по душе».
Утром 25-го экспедиция погрузилась на борт парохода «Фельдмаршал Суворов» и поплыла вниз по Волге до Каспия. Тем временем, еще даже не начавшись, планируемая экспедиция вызвала сильное политическое сопротивление, причем как со стороны китайского правительства, не желавшего выдать путешественнику паспорт из опасения допускать соглядатая в свои потайные уголки, так и со стороны англичан, видевших в Пржевальском неизменную угрозу расширению их влияния на тибетские нагорья. В это время в небольшом государстве Сикким[161], расположенном в предгорьях Восточных Гималаев, у границ Британской Индии и Тибетской области Китайской империи, начались военные действия между английскими и тибетскими войсками. Английская экспансия в Сиккиме угрожала хрупкому политическому равновесию, установившемуся в Тибете.
О предстоящем путешествии писали лондонские газеты, указывая на совпадение сроков экспедиции с ростом напряженности между Англией и Тибетом и растущей симпатии последнего к русским. 27 августа брюссельская газета «
На этом фоне Пржевальскому пришлось просить цесаревича о помощи в деле выдачи ему паспорта пекинским правительством. Завязалась нешуточная переписка, в которой русским пришлось уверять китайцев в исключительно научных целях экспедиции. Наконец, китайцы сдались и в конце августа необходимые бумаги были получены. Генералу Пржевальскому разрешалось проехать в Тибет в сопровождении не более 16 конвойных.
7 сентября путники прибыли в Самарканд, проехав от Каспия по только что построенной Закаспийской железной дороге. Эта дорога произвела на Николая Михайловича огромное впечатление. «Словно в сказке, несешься в вагоне по сыпучим пескам или о бесплодной и безводной соляной равнине. После первой ночи езды от Каспия появляется Кызыл-Арват, к вечеру того же дня Ашхабад, назавтра утром Мерв и т. д. до Самарканда…» Путь в 5000 верст был проделан меньше чем за две недели.
В Самарканде Пржевальского встретил его сводный брат, инженер Самаркандской железной дороги Н. И. Толпыго, на квартире которого он и остановился. Следующий день был полностью посвящен распаковке вещей и визитам, в том числе ужину у губернатора. 11 сентября путешественники, и с ними брат Пржевальского уже выехали в Ташкент. 14-го у Николая Ивановича Толпыго уже заканчивался отпуск, и он вынужден был попрощаться. Впоследствии он вспоминал, что Николай Михайлович настойчиво повторял «прощай», в то время как сам он все время говорил «до свиданья».
23 сентября Николай Михайлович прибыл в город Пишпек (ныне Бишкек), где был весьма тронут приемом местных властей, которые, зная о его любви к походной жизни, специально для него и его спутников установили четыре юрты. Вместе с тем Пржевальским продолжали владеть мрачные мысли. Его спутник Роборовский позже вспоминал, что несколько раз Николай Михайлович возвращался к мыслям о смерти и говорил, что хотел бы умереть не дома, а где-нибудь в путешествии, со своей семьей, как он называл свой отряд.
Съездив в Верный за снаряжением, там же Пржевальский произвел отбор нижних чинов для экспедиции. К выбору он, как всегда, подходил с особой придирчивостью. Из роты или батальона вначале отбирались добровольцы. Затем из числа выбранных исключались женатые, так как семья считалась обузой, а также фабричные как слишком впитавшие пороки цивилизации. Идеальным кандидатом был какой-нибудь земледелец из глубинки с отменным здоровьем на последних сроках службы. Унтер-офицеры также проверялись на наличие нравственных качеств.
Возвращаясь в Пишпек, на подъезде к городу 3-го октября Пржевальский увидел много фазанов и загорелся желанием на них поохотиться. Назавтра Николай Михайлович отравился на охоту на берега реки Чу и набил целый мешок фазанов. Он не знал, что в 1887 году среди киргизов, живших в окрестностях этой болотистой реки, бушевала сильнейшая эпидемия брюшного тифа. Николай Михайлович продолжил свою охоту и на следующий день. Было так жарко, что он сильно вспотел даже в одном кителе и от сильной жары и жажды выпил воды из злополучной реки.
Охота повторилась и на следующий день, и Николай Михайлович снова страдал от жары, хотя окружающим так особо не казалось. Впрочем, такое бывает с тучными людьми, и никто не обратил на это обстоятельство особого внимания.
В Пишпеке экспедиция оставалась еще несколько дней, занимаясь подбором снаряжения и закупками. Утром 8 октября Пржевальский выехал в Каракол и прибыл туда 10-го. Следом приехали Роборовский и Козлов. Они сразу заметили, что Николай Михайлович после дороги уже успел побриться.
— Да, братцы, — сказал Пржевальский, — я видел себя сегодня в зеркале таким скверным, старым, страшным, что просто испугался и скорее побрился.
И, обращаясь к Роборовскому, добавил:
— Завидую тебе, какой ты здоровый!
Весь день Пржевальский был в скверном расположении духа: ни одна из предложенных квартир ему не нравилась. Он менял их одну за другой. Одна показалась ему сырой и темной, в другой давили стены и потолок, и даже от той, которую он выбрал сам после долгих поисков, он в конце концов отказался.
— Здесь мрачно, гадко. Стрелять — ходить далеко. Надо найти место за городом, ближе к горам. Там поселимся в юртах, по-экспедиционному.
Роборовский и Телешов выбрали за городом удобную площадку близ ущелья у рукава реки Каракол.
14 октября экспедиция перебралась в наскоро разбитый лагерь.
Место Пржевальскому очень понравилось, и он сам указал, где разбить юрты.
Однако на следующий день Николай Михайлович уже имел совершенно больной вид. Пригласить врача он отказывался — и так пройдет!
Утром, выйдя из юрты, он увидал сидевшего вдали на косогоре черного грифа. Николаю Михайловичу страстно захотелось убедиться в том, что глаз и рука не изменили ему. Он схватил ружье и выстрелил.
К величайшему восхищению собравшихся неподалеку киргизов, гриф покатился убитым. Его принесли к юрте. Николай Михайлович любовался громадной птицей, расправлял ее крылья и перья.
17 октября Пржевальский уже не вставал, ничего не ел, чувствовал сильную боль под ложечкой, в ногах и в затылке. Его лицо пожелтело. Наконец он согласился послать за врачом. Роборовский немедленно отправился в город и при вез врача каракольского городского лазарета И. И. Крыжановского.
Доктор нашел у больного брюшной тиф.
Спутники Пржевальского не раз болели тифом во время путешествий, за тысячи километров от родины, вдали от населенных мест. Пыльцов перенес эту болезнь среди голых песков Алашаньской пустыни в 1872 году, казак Гармаев — в горах Цаган-Обо, в страшную тибетскую зиму 1879 года. Оба они, еще не оправившись, полубольные, должны были продолжать путь, мучительно трудный даже для их здоровых спутников.