Ольга Погодина – Пржевальский (страница 77)
Николай Михайлович был верен себе — потратив чуть больше двух недель на восстановление сил и организационные хлопоты, уже 16 ноября он покинул Каракол и через Верное и Омск ко второй половине января прибыл в Санкт-Петербург. Там его ожидала заслуженная награда: приказом Государя Императора от 22 января 1885 года полковник генерального штаба Пржевальский был произведен в генерал-майоры, а также назначался членом Военно-ученого комитета. Государь также изъявил желание видеть героя в генеральских эполетах — иначе говоря, Пржевальскому была назначена императорская аудиенция в тот же день, 22 января 1885 года, в 12 часов дня. Он не раз потом рассказывал о том милостивом и сердечном внимании, которого он, по его мнению, не заслуживал. Учитывая широко известную прямолинейность и честность Пржевальского, он был искренне тронут этим приемом, а не рассыпался в дежурном славословии.
Но и осыпанный царскими милостями, он не забыл о своих верных товарищах. За несколько дней до получения награды Николай Михайлович отмечал, что большая часть заслуг экспедиции «принадлежит не мне, а моим сподвижникам. Без их отваги, энергии и беззаветной преданности делу, конечно, не могла осуществиться даже малая часть того, что теперь сделано за два года путешествия. Да будет же воздаяние достойно подвига!»[155]
Признавая справедливым наградить всех членов экспедиции военный министр П. С. Ванновский испросил для Н. М. Пржевальского пожизненную пенсию в 600 рублей в год, что с уже имеющейся составило 1800 рублей в год; поручику Роборовскому — прибавка к пожизненной пенсии, пожалованной в 1881 году, в 200 рублей и орден Святого Владимира 4-й степени; подпоручику Козлову — знак отличия военного ордера 4-й степени и право поступления в Санкт-Петербургское военное юнкерское училище, а также 500 рублей единовременно; Д. Иринчинову — знак отличия военного ордена 3-й степени и пожизненная пенсия в 120 рублей; П. Телешову — знак отличия военного ордена 3-й степени и единовременно 300 рублей; всем остальным 14 членам экспедиции — знак отличия военного ордера 3-й степени, по 200 рублей единовременно и предоставление шестимесячного отдыха для восстановления сил и здоровья.
Кроме этого, еще в 1884 году, во время экспедиции, Шведское антропологическое и географическое общество избрало Пржевальского своим членом и наградило медалью «Вега». В 1886 году он был избран почетным членом Императорского российского общества садоводства, общества землеведения в Лейпциге и Немецкой академии в Галле. По ходатайству ряда членов Русского географического общества хребту, названному путешественником Загадочным, было присвоено имя хребет Пржевалького.
Вместе с тем суматоха и бесконечные приемы утомляли и раздражали путешественника. «Решительно не найду минуты свободной, чтобы посетить вас, — пишет он 11 февраля 1886 года М. Н. Шишмаровой. — Попасть к вам никак не могу. Завтра, кажется, день вашего ангела, примите от меня сердечное поздравление с пожеланием всяких благ».
«Пребываю еще в Питере, — пишет он 28 февраля А. М. Лушникову, — и мучаюсь несказанно; не говоря уже про различные чтения и официальные торжества, мне просто невозможно пройти и ста шагов по улице — сейчас обознают и пошла писать история с разными расспросами, приветствиями и т. п. Мало того, Телешову проходу не дают…»
Он торопится уехать в Слободу, чтобы посвятить время работе над книгой. «Год, два, — пишет он Н. Ф. Петровскому уже 14 марта, — сидеть придется за разработкой привезенных материалов. Насчет истинного положения Восточного Туркестана приходилось мне говорить с сильными мира сего, но они, сколько я знаю, считают мои слова преувеличенными, другими словами — ложными. Время сделает свое дело, и истина возьмет верх над ложью и проходимством…»
Впрочем, эти горькие слова были написаны им сгоряча. К его мнению прислушивались — во всяком случае, ему было поручено изложить свои мысли по поводу возможной войны с Китаем. Именно этой работой он займется сразу по приезде в Слободу 20 марта 1886 года, не считая приятных хлопот по обустройству сада. Да-да, Пржевальский полон неожиданных талантов, и среди них обнаружился талант садовода. Из прошлой экспедиции он привез семена хотанских арбузов и дынь и с энтузиазмом занимался их интродукцией (посажены 1 марта и дали большие ростки).
Весна — время весеннего пролета птиц — любимейшее время года Николая Михайловича. Вместе с Телешовым, приехавшим погостить в Слободу, он наслаждается охотой и рыбалкой в своем заповедном имении. «Не взыщите на то, — писал он жене брата С. А. Пржевальской 2 апреля, — что пишу только о тетеревах и вальдшнепах. Больше отсюда писать не о чем. Сейчас опять еду в лес на ночевку».
А тем временем слава Пржевальского начинала жить своей жизнью, донося до него в его смоленском имении редкие отголоски.
«Некая госпожа Жардецкая перевела на французский мое путешествие. Hachett и К дают 2000 франков за право издания этого перевода. Половина этой суммы поступит переводчице, половина мне…»
15 апреля Николай Михайлович получает письмо от секретаря Российской Академии наук К. С. Веселовского с просьбой прислать фото в профиль. Такого фото нет, нужно ехать в Смоленск по весенней распутице, и Пржевальский пробует отговариваться, даже пишет академику А. А. Штрауху, пытаясь выяснить, зачем Академии наук срочно понадобилась такая фотография. Штраух в письме лукаво предполагает, что Пржевальский «давно отгадал», что это за вещь, для изготовления которой потребовалась фотография, но на самом деле ему совершенно невдомек.
20 мая Пржевальского вызывают в Петербург по другому поводу — для присутствия на особом комитете для принятия мер в случае возможной войны с Китаем. К этому обсуждению он подготовил заказанный ему отчет «Новые соображения о войне с Китаем». Естественно, отчет произвел сильнейшее впечатление, поскольку вобрал в себя многолетний опыт странствий Пржевальского и глубокое понимание им как географии и климата региона, так и этнического и религиозного состава населявших его племен.
Тут раскрылась и загадочная настойчивость Веселовского. 3 мая 1886 года ряд академиков, включая К. Веселовского, А. Штрауха, К. Максимовича зачитали на общем собрании заявление, которое начиналось такими словами: «Экспедиции Николая Михайловича Пржевальского в Центральную Азию составляют одно из самых выдающихся явлений в истории ученых путешествий вообще…первым из европейцев наш знаменитый путешественник проник в самый центр высокой нагорной Азии и познакомил нас с местностями, известными до него, и то лишь отчасти, только по скудным китайским источникам. Там он произвел целый ряд крайне важных открытий и исследований, вполне оцененных как у нас так и за границею и оставивших имя его в ряду с именами знаменитейших путешественников всех времени и народов»[156].
Отметив громадный вклад Николая Михайловича в отечественную и мировую науку, в обращении предлагалось выбить медаль с портретом путешественника. Это решение было утверждено единогласно.
Отчитавшись, Николай Михайлович поспешил в деревню. Однако все лето он занимался в основном охотой и рыбалкой, а для своей будущей книги написал одну лишь главу — «Очерк современного положения Центральной Азии», которая была напечатана в «Русском вестнике» в декабре. «В жаркую погоду писать невозможно, — говорил он, — вплотную я засяду только в осень. После питерской каторги теперь отдыхаю в деревне и ни за что никуда не поеду до глубокой осени».
Странно даже читать эти строки, зная, что именно этот человек пересекал Алашань и пустыни Гоби. Однако размеренная жизнь действительно не шла ему на пользу — оказавшись в спокойной обстановке после огромных физических нагрузок, Николай Михайлович начал стремительно полнеть, опухли ноги. Пришлось съездить в Москву к доктору Остроумову, который посадил его на диету, однако пациент быстро вернулся к привычному образу жизни. «Обидно, — говорил он, — что квас и сладости запрещены, мучного можно немного, а жирного вовсе не надо; фрукты есть можно, пить клюквенный морс без сахару не более восьми стаканов в сутки».
Доктор также порекомендовал ему меньше заниматься сидячей работой и нанять переписчика. Переживая за него, жена брата Софья Александровна приглашает его на лето к ним на дачу, однако Пржевальский не желает покидать Слободу. «Много благодарен за Ваше любезное приглашение, жаль только, что мне трудно им воспользоваться. К Слободе я весьма привык, одиночество меня нисколько не стесняет, охота вокруг отличная, место дикое… Диету держу по возможности, купаюсь два раза в день. Что касается до опухоли ноги, то опухоль эту вероятно вылечит только пустыня, как то было и в минувшую мою экспедицию. Как вольной птице тесно жить в клетке, так и мне не ужиться среди „цивилизации“, где каждый человек прежде всего раб условий общественной жизни… — пишет он ей. — Простор в пустыне — вот о чем я день и ночь мечтаю. Дайте мне горы золота, я на них не продам своей дикой свободы… Еще раз искренно вас благодарю за внимание. По временам ласки приятны и дикому зверю»[157].
Для большего уединения Пржевальский даже принял решение закрыть винный завод, о чем уведомил управляющего.