Ольга Погодина – Пржевальский (страница 60)
На вынужденном отдыхе у горы Бумза экспедиция провела 18 суток в тревожном ожидании ответа из Лхасы. От этого ответа зависела участь дальнейшего путешествия. Тем не менее вынужденную остановку члены экспедиции использовали для отдыха, починки одежды и снаряжения, а также для изучения быта и обычаев тибетцев, многие обычаи которых (например, обычай хоронить мертвых, выбрасывая тела на съедение грифам) казались европейцам очень странными, если не кощунственными.
Грифы и ягнятники (бородачи) беспрестанно подлетали к лагерю. Привыкшие питаться мертвыми телами, они без боязни относились к человеку. «Грифы были еще несколько осмотрительнее, но ягнятники садились прямо возле нашей кухни, иногда не далее 20 или 30 шагов от занятых варкою пищи казаков. Странно было даже с непривычки видеть, как громадная птица, имеющая около 9 футов в размахе крыльев, пролетала всего на несколько шагов над нашею юртою или над нашими головами и тут же опускалась на землю. Стрелять дробью в такую махину казалось как-то стыдно да, пожалуй, часто и бесполезно; поэтому все ягнятники убивались пулями из берданок. Вскоре мы настреляли десятка два этих птиц, из которых шесть наилучших экземпляров взяты были для коллекции». Осторожных грифов, правда, не удалось подстрелить так легко, а экземпляры в коллекцию добыли только с помощью отравленной приманки.
Тибетцы, кочевавшие в окрестностях стоянки, сначала сильно сторонились лагеря, но любопытсво пересилило. Увидев, что ничего дурного чужаки не делают, тибетцы начали приносить на продажу масло или баранов, постоянно, но без особой пользы, пытаясь надуть чужаков. Типы приходивших — как мужчин, так и женщин — втихомолку срисовывал Всеволод Роборовский. Слух о чужаках, умеющих метко стрелять и прошедших в Тибет без проводника, быстро распространился и на русских собирались поглазеть целые толпы. Доходило до полной нелепицы — например, шла молва, что чужаки трехглазые (поводом послужила кокарда на фуражках), что их ружья убивают на невероятном расстоянии и стреляют без перерыва, а сами чужаки неуязвимы. Говорили, что нельзя брать у них серебро, так как это только заколдованное железо, распространялись и прочие выдумки.
«На шестнадцатый день нашего стояния близ горы Бумза, именно 30 ноября, к нам наконец приехали двое чиновников из Лхасы в сопровождении начальника деревни Напчу и объявили, что в ту же Напчу прибыл со свитою посланник (гуцав) от правителя Тибета номун-хана, но что этот посланник лично побывать у нас не может, так как сделался нездоров после дороги. Вместе с тем приехавшие объяснили, что, по решению номун-хана и других важных сановников Тибета, нас не велено пускать в Лхасу».
Пржевальский предпринял попытку переубедить посланца, затребовав встречи с ним лично и требуя официальную бумагу с объяснением причин отказа, якобы для пекинских властей.
Затерянный город Тибета, который Николай Михайлович так мечтал увидеть своими глазами, оказался недоступен буквально в шаге от достижения заветной цели!
Через пару дней снова явился посланник.
«Немного ранее его приезда невдалеке от нашего стойбища были приготовлены две палатки, в которых прибывшие переоделись и затем пришли к нам. Главный посланец, как еще ранее рекомендовали нам прибывшие чиновники, был один из важных сановников Тибета, быть может, один из четырех калунов, то есть помощников номун-хана. Имя этого сановника было Чжигмед-Чойчжор. Вместе с ним прибыли наместники трех важных кумирен и представители тринадцати аймаков собственно далай-ламских владений.
Главный посланник был одет в богатую соболью курму мехом наружу; спутники же его имели платье попроще.
После обычного спроса о здоровье и благополучии пути посланник обратился к нам с вопросом: русские ли мы или англичане?
Получив утвердительный отсвет на первое, тибетец повел длинную речь о том, что русские никогда еще не были в Лхасе, что северным путем сюда ходят только три народа: монголы, тангуты и китайцы, что мы иной веры, что, наконец, весь тибетский народ, тибетский правитель номун-хан и сам далай-лама не желают пустить нас к себе. На это я отвечал, что хотя мы и разной веры, но Бог один для всех людей; что по закону Божескому странников, кто бы они ни были, следует радушно принимать, а не прогонять; что мы идем без всяких дурных намерений, собственно посмотреть Тибет и изучить его научно; что, наконец, нас всего 13 человек, следовательно, мы никоим образом не можем быть опасны. На все это получился тот же самый ответ: о разной вере, о трех народах, приходивших с севера, и т. д. При этом как сам посланник, так и вся его свита, сидевшие в нашей юрте, складывали свои руки впереди груди и самым униженным образом умоляли нас пополнить их просьбу — не ходить далее. О каких-либо угрозах не было и помину; наоборот, через наших переводчиков прибывшие тибетцы предлагали оплатить нам все расходы путешествия, если мы только согласимся повернуть назад. Даже не верилось собственным глазам, чтобы представители могущественного далай-ламы могли вести себя столь униженно и так испугаться горсти европейцев. Тем не менее это было фактом, и фактом знаменательным для будущих попыток путешественников проникнуть в Тибет».
«Оставив в стороне вопрос об уплате издержек как недостойный чести нашей, я объявил тибетскому посланнику, что ввиду всеобщего нежелания тибетцев пустить нас к себе, я соглашаюсь возвратиться; только просил, чтобы посланники выдали мне от себя бумагу с объяснением, почему не пустили в столицу далай-ламы. Тогда тибетцы попросили дать им несколько времени на обсуждение подобного заявления и, выйдя из нашей юрты, уселись невдалеке на землю в кружок, где советовались с четверть часа. Затем опять возвратились к нам, и главный посланник сказал, что требуемой бумаги он дать не может, так как не уполномочен на то ни далай-ламой, ни номун-ханом. Желая на всякий случай иметь подобный документ, я объявил в ответ на отказ тибетцев: завтра утром мы выступаем со своего бивуака; если будет доставлена требуемая бумага, то пойдем назад, если же нет, то двинемся к Лхасе.
Опять начался совет между посланцами, и наконец главный из них передал через нашего переводчика, что он и его спутники согласны дать упомянутую бумагу, но для составления ее всем им необходимо вернуться к своему стойбищу, расположенному верстах в десяти от нас, на границе далай-ламских владений. „Там, — добавил посланник, — мы будем вместе редактировать объяснения насчет отказа о пропуске вас в Лхасу, и если за это впоследствии будут рубить нам головы, то пусть уже рубят всем“. В ответ я сказал посланнику, что путешествую много лет, но нигде еще не встречал таких дурных и негостеприимных людей, каковы тибетцы; что об этом я напишу и узнает целый свет; что рано или поздно к ним все-таки придут европейцы; что наконец пусть обо всем этом посланник передаст далай-ламе и номун-хану. Ответа на подобное нравоучение не последовало. Видимо, тибетцам всего важнее теперь было выпроводить нас от себя; об остальном же, в особенности о мнении цивилизованного мира, они слишком мало заботились».
Утром следующего дня, тибетские посланцы приехали снова и привезли требуемую бумагу. После нескольких часов перевода Пржевальский с тяжелым сердцем приказал сворачивать лагерь. Пока казаки разбирали юрты и вьючили верблюдов, он и его спутники все еще пытались убедить посланцев, что никаких дурных намерений у них не было.
«Поверили ли посланцы этому или нет, но только под влиянием успеха своей миссии они весьма любезно распрощались с нами. Потом, стоя кучею, долго смотрели вслед нашему каравану, до тех пор пока он не скрылся за ближайшими горами. Конечно, в Лхасе, да и во всем Тибете, возвращение наше будет представлено народу как результат непреодолимого действия дамских заклинаний и всемогущества самого далай-ламы.
Итак, нам не удалось дойти до Лхасы: людское невежество и варварство поставило тому непреодолимые преграды! Невыносимо тяжело было мириться с подобною мыслью и именно в то время, когда все трудности далекого пути были счастливо поборены, а вероятность достижения цели превратилась уже в уверенность успеха. Тем более, что это была четвертая с моей стороны попытка пробраться в резиденцию далай-ламы: в 1873 году я должен был по случаю падежа верблюдов и окончательного истощения денежных средств вернуться от верховья Голубой реки; в 1877 году по неимению проводников и вследствие препятствий со стороны Якуб-бека кашгарского вернулся из гор Алтын-таг за Лобнором; в конце того же 1877 года принужден был по болезни возвратиться из Гучена в Зайсан; наконец теперь, когда всего дальше удалось проникнуть в глубь Центральной Азии, мы должны были вернуться, не дойдя лишь 250 верст до столицы Тибета».
Увы, столица Тибета так и осталась для Пржевальского его недостижимым Эльдорадо. И не только для него — после монаха-иезуита Ипполито Дезидери, сумевшего посетить священный город в 1716 году, первыми европейцами, увидевшими его стены, стали английские офицеры, пришедшие туда в ходе военной экспедиции 1903 года. Если бы русскому путешественнику удалось явиться туда гораздо раньше — и не с оружием, а с мирными намерениями — история Тибета, да и всей Центральной Азии, могла бы обернуться иначе. Но так уж случилось — в любом случае у Пржевальского впереди было еще немало дорог и открытий, хотя он до конца жизни жалел, что не увидел Лхасу и продолжал стремиться туда.