Ольга Погодина – Пржевальский (страница 59)
Описание быта кочевников-еграев таким, каким его увидел Пржевальский, представляло собой единственное свидетельство европейца, а точность и яркость этого описания делало его поистине бесценным и для современников, и для нас, потомков. Пржевальский описывает еграев как низкорослых людей с косматыми волосами, плохо растущими усами и темными лицами.
«Грязная одежда, сабля за поясом, фитильное ружье за плечами, пика в руках и вечный верховой конь — вот что прежде всего бросилось нам в глаза при встрече с еграями. Живут еграи, как и тибетцы, в черных палатках, сделанных из грубой шерстяной ткани. На стойбищах эти палатки не скучиваются, но обыкновенно располагаются попарно или по нескольку вместе, невдалеке друг от друга. Грабежи караванов, следующих в Лхасу с севера и обратно, в особенности монгольских богомольцев, составляют специальное и весьма выгодное занятие еграев. Они караулят дорогу и перевал через Тан-ла, так что ни один караван не минует здесь их рук. Разбойники отбирают у путешественников часть денег и вещей, а затем отпускают подобру-поздорову далее. Если же караван многочислен и хорошо охраняется, то еграи или отказываются от лакомой добычи или сообща с голыками собираются большою массою для нападения. Так, в 1874 году эти разбойники, в числе 800 человек, напали на караван китайского резидента, возвращавшегося из Лхасы в Пекин и везшего с собою, помимо разных вещей, около 30 пудов золота. В охране при резиденте находилось 200 солдат, но еграи и голыки их разогнали и нескольких убили. Затем забрали золото и более ценные вещи, а в наказание за сопротивление уничтожили носилки резидента, так что этот последний, почти не умевший ездить верхом, много намучился при дальнейшем следовании в Синин через Северный Тибет».
После переправы через Мур-Усу экспедиция начала подъем на плато Танла, продолжавшийся восемь суток. Шли так медленно потому, что животные, и без того уже сильно уставшие, чувствовали себя еще хуже на этой огромной высоте. Притом нужно было двигаться по обледенелой тропинке и местами, при переходах через голый лед посыпать песок или глину для вьючных верблюдов, иначе они вовсе не могли идти. К этому присоединились бескормица, сильные ночные морозы и встречный ветер, иногда превращавшийся в бурю. В результате издохли еще четыре верблюда — всего уже 8 из 34, отправившихся в Тибет. Немало доставалось и людям. На этом подъеме Пржевальский, например, отморозил себе кончики нескольких пальцев.
На третий день подъема путешественники встретили небольшую партию еграев, перекочевывавших с Танла в бесснежную и более обильную кормом долину Мур-Усу. Заметив издали караван и, вероятно, предполагая, что это монгольские богомольцы, несколько еграев прискакали к нам и были сильно удивлены, увидев совершенно иных людей, которые притом нисколько их не боялись. Объясниться они не смогли, так как путешественники не говорили по-тибетски, еграи же не понимали по-монгольски. Однако отличить вооруженных людей от невооруженных еграи точно смогли. Кончилось тем, что с помощью пантомимы путешественники кое-как расспросили про дорогу, и в награду еграи получили от казаков несколько щепоток табаку, который очень любили.
В следующие дни снова встречались еграи, иногда по нескольку раз в сутки; все они шли на Мур-Усу. Эти встречные, вероятно, уже получили известие о чужеземцах, так как не слишком удивлялись и вели себя нахально. Однако до серьезных ссор не доходило; путешественники даже купили у одной партии кочевников, ночевавшей вблизи, пять баранов и немного масла.
Продвигаясь ежедневно верст на 15, но поднимаясь при этом лишь на 2–3 тысячи футов, экспедиция разбила на восьмые сутки лагерь близ перевала через Танла. Справа и слева стояли громадные горы, имевшие 19–20 тысяч футов абсолютной высоты. Обширные ледники, в особенности к западу от лагеря, укрывали собой ущелья и частью северные склоны этих гор, спускаясь по ним почти на горизонталь перевала.
«Самый перевал весьма пологий, едва заметный. Здесь стоит буддийское „обо“, изукрашенное небольшими тряпочками, исписанными молитвами и повешенными на протянутых нитках, прикрепленных к воткнутым в землю жердям; в кучах же камней, лежащих внизу, валяются головы диких и домашних яков. Как обыкновенно, в подобных местах каждый проезжий буддист кладет свое приношение, всего чаще камень или кость; если же ни того, ни другого в запасе нет, то бросает на „обо“ хотя бы прядь волос со своего коня или верблюда. Мы положили на „обо“ Тан-ла пустую бутылку, но ее не оказалось там при обратном нашем следовании. Перевал, как уже было сказано ранее, имеет по барометрическому определению 16 700 футов абсолютной высоты; вечного снега здесь нет. Сначала версты на четыре раскидывается равнина, покрытая мото-шириком, а затем начинается также весьма пологий спуск на южную сторону описываемого плато.
На перевале мы сделали залп из берданок и трижды прокричали „ура“. Звуки эти впервые разбудили здесь эхо пустынных гор. Действительно, нам можно было радоваться своему успеху. Семь с лишком месяцев минуло с тех пор, как мы вышли из Зайсана, и за все это время не имели сряду нескольких отрадных дней. Против нас постоянно были то безводная пустыня с ее невыносимыми жарами, то гигантские горы, то морозы и бури, то, наконец, вражда людская. Мы удачно побороли все это.
Нам не давали проводников — мы шли без них, наугад, разъездами отыскивая путь, и почти не сделали шага лишнего благодаря удивительному счастью. Последнее было нашим постоянным спутником, как и в прежние мои путешествия. Счастье дало нам возможность случайно встретить вожаков-монголов в Нань-шане и выбраться оттуда в Цайдам; счастье послало нам в том же Нань-шане „Ключ благодатный“, где так хорошо отдохнули наши верблюды, иначе не прошедшие бы через Тибет; счастье провело нас от Куку-шили за Тан-ла; счастье нередко помогало и в других, более мелочных случаях нашей страннической жизни…»
За перевалом Санчу экспедиция встретила впервые кочевья собственно тибетцев, черные палатки которых виднелись врассыпную там и сям по долине; между ними паслись многочисленные стада яков и баранов. Впоследствии оказалось, что здешние тибетцы, как и их собратья, кочующие далеко вниз по реке Танчу и на юг до границы далай-ламских владений, подведомственны не Тибету, а сининским, то есть китайским, властям.
На втором переходе от Санчу путников встретили трое монголов, один из которых по имени Дадай оказался старинным знакомцем из Цайдама; двое же других были ламы из хошуна Карчин. Как Дадай, так и один из карчинских лам отлично говорили по-тибетски. Это было большой радостью, так как до этого объясняться приходилось пантомимой. Однако монголы привезли нерадостные вести. Они сообщали, что тибетцы решили не пускать экспедицию к себе, так как еще задолго до ее прибытия разнесся слух, что русские идут с целью похитить далай-ламу.
«Этому слуху все охотно поверили, и возбуждение народа в Лхасе было крайнее. По словам монголов, стар и мал в столице далай-ламы кричали: „Русские идут сюда затем, чтобы уничтожить нашу веру; мы их ни за что не пустим; пусть они сначала перебьют всех нас, а затем войдут в наш город“. Для того же, чтобы подальше удержать непрошеных гостей, все нынешнее лето были выставлены тибетские пикеты от ближайшей к границе деревни Напчу до перевала Тан-ла; к зиме эти пикеты были сняты, так как в Лхасе думали, что мы отложили свое путешествие. Теперь же ввиду нашего неожиданного появления, о чем дано было знать с первых тибетских стойбищ на Сан-чю, наскоро собраны были на границе далай-ламских владений солдаты и милиция, а местным жителям воспрещено под страхом смертной казни продавать нам что-либо и вообще вступать с нами в какие-нибудь сношения. Кроме того, из той же Напчу посланы были к нам двое чиновников с конвоем в 10 солдат узнать подробно, кто мы такие, и сейчас донести об этом в Лхасу. Встреченные нами монголы отправлены были также с этим отрядом в качестве переводчиков, но наши новые знакомцы признали за лучшее ехать вперед и обо всем предупредить нас».
Еще через переход русских встретили тибесткие чиновники с конвоем. Посланцы держали себя вежливо и вошли в юрту только по приглашению. На их расспросы Пржевальский объяснил им как мог научную цель экспедиции, на что получил недоверчивый ответ, что русских в этих краях еще не бывало и что тибетское правительство решило их не пускать. Пржевальский показал свой пекинский паспорт и пробовал убедить чиновников, что у него есть поручение китайского правительства и без его выполнения он ни за что не вернется. После долгих прений чиновники просили экспедицию обождать на месте до получения ответа из Лхасы. Ответ должен был быть получен через 12 дней. Через некоторое время чиновники прислали солдат с предложением перенести стоянку в более удобное место близ горы Бумза (высота 15 500 футов). Новое место оказалось действительно более удобным, а вынужденная стоянка пошла на пользу, так как люди и животные сильно устали, а двое казаков болели. Идти против воли правительства и тем более против воли фанатично настроенного народа было безумием. Пржевальский с сожалением смирился.