Ольга Погодина – Остров Беринга (страница 24)
Снег начал таять. Несмотря на то, что это грозило порчей их новому «провиантскому магазину», Локка чувствовал огромную радость: весна, весна пела в его крови. Дожили!
— Пора бы нам теперь начать думать, как отсюда выбираться! — сказал Софрон Хитрово, когда они собрались в землянке под вечер.
Отец кивнул.
На следующий день, выдавшийся теплым и солнечным, вся команда собралась на побережье, оставив свои ставшие привычными дела. Речь снова держал отец:
— Друзья мои! Божьею помощью пережили мы эту страшную зиму. Многие из наших товарищей не увидели весны, и тем более могуч наш долг к тому, чтобы дело, за которые они отдали свою жизнь, не пропало даром. Надобно нам сейчас сообща решить, как нам с этого острова быстрее выбраться. А потому приказываю всем забыть о чинах и званиях и говорить каждому, кто имеет что сказать, с тем чтобы решение принять наиболее верное. Все мы терпим совершенно одинаковые бедствия, и последний матрос так же горячо желает избавиться от гибели, как и первый офицер. Потому следует нам всем единой душой и единым сердцем дружно помочь в общем деле, а если только мы сами выполним все как следует, то Бог не откажет в своей помощи, так как он помогает везде и всегда лишь тому, кто сам себе помогает.
После его слов воцарилось молчание. Лорка подумал сначала, что людям нечего сказать и предложений у них нет никаких, но потом оглядел лица: нет, каждый отнесся к словам своего капитана серьезно. А серьезный вопрос следовало обдумать.
Первым высказался Овцын:
— Вот что я думаю. Надобно соорудить паруса для нашей открытой шлюпки и подготовить ее к походу в открытое море.
— Да разве же все мы в нее влезем?
— Надо послать на ней команду в пять-шесть человек прямо к западу с тем, чтобы, добравшись до Камчатки, команда дала там знать о нас и позаботилась послать нам суда для нашего спасения.
— А если шлюпка потонет, нам тут до Страшного Суда куковать?
— Сам, поди, спастись придумал, острожник!
— Нет! Не бывать! — моряки, испуганные перспективой лишиться последней надежды и оказаться запертыми на острове навсегда, хором отмели это предложение.
— Надобно снять с мели судно и вывести его на глубокое место, а затем продолжать на нем наше плавание!
— Да оно на семь футов в песок ушло, а в трюме вода! Откапывать заботно выйдет! До осени, поди!
— Надо откопать — откопаем. Только бы пробоину заделать — и поплывет, родимый!
— Этого никак не можно, — покачал головой Савва Стародубцев. — Страшно говорить, но «Святого Петра» нам не спасти. Половину корабля разобрали на костры. Воры вы, воры!
— А как же нам без этого спастись было? Померли бы все, как есть померли!
Отец поднял руку, и разноголосица разом стихла.
— По первому предложению думаю вот что. На крайний случай оно, возможно, будет верное, но возражений к нему много. Наперво следует сказать, что шлюпку в открытое море выпускать губительно, а сколько ей плыть до Камчатки — неведомо. Помимо счисления, по которому выходит от силы дней пять, есть еще подводные течения, которым шлюпка противостоять не сможет, да еще может налететь ураган. А со шлюпкой последняя наша надежда сгинет. Второе — если шлюпка даже доберется до Камчатки, не случится ли так, что наши суда, на которые мы надеемся, тоже погибли или же, нас не дождавшись, ушли в Охотск. Ждать их до зимы выйдет, а второй зимы мы здесь без дров не переживем.
— Верно говорит капитан! Как есть не переживем!
— Что до того, что корабль наш с мели снять, то прав Савва. Нечем нам заменить сгнившие и поломанные части. Господь судья тем, что в сию страшную зиму спасался нашею последнею надеждой.
Многие понурили головы. Ведь даже среди тех, кто сам досок не крал, все грелись у тех самых костров…
— Что же получается, все же посылать шлюпку?
Отец долго молчал:
— Есть еще путь, только не знаю даже, путь это или фантазия. Из обломков корабля выстроить новый, который всех бы нас вместил.
— Да как же мы его выстроим?
— Откуда ж у нас карты корабельные, да гвозди? Из чего стапеля-то возводить? Из камней?
— На это умения нужные особые!
— Дело непростое. — Софрон Хитрово, уже вполне оправившийся от болезни, погладил рыжую бороду. В отличие от прочих на лице его отразилось не сомнение, а лишь сосредоточенность. — Но «Святого Петра» на воду спустить решительно невозможно, а потому либо гнить ему в песке, либо уйти на дрова, либо хотя бы попытаться. Не выйдет — пошлем шлюпку!
— Хоть один бы в команде корабел был — и то ладно! — в запальчивости выкрикнул Овцын. — А так только зазря время упустим и те же корабли, что нас в Охотске дожидаются, к осени-то наверняка уйдут!
Отец неохотно кивнул:
— Так и есть. К осени уйдут. А потому надо браться за работу немедля и себя не щадить!
Вышел вперед Савва Стародубцев:
— Нам бы чертежик какой, Ксаверий Лаврентьевич. На стапелях-то мне висеть доводилось, — и «Святого Петра», и «Надежду» баюкал вот этими руками. Простым мастеровым только, но чуток сноровки имею. Но вот так, незнамо что… один не осилю.
— Одному и не надобно. — Отец повеселел. — Дело у нас общее. Вечером приходи — все вместе чертежик делать будем!
После слов Саввы все больше людей стало склоняться к предложению отца. К тому, чтобы посылать шлюпку и исходить напрасной надеждой, душа у людей не лежала. На том и порешили, — отец даже распорядился составить протокол, «чтобы никто потом обид не таил и языком понапрасну не баял». Лорка в этом усмотрел и горький опыт Беринга…
Ответ не замедлил себя ждать. На следующий день Григорий Самойлов с мрачным лицом вручил отцу подписанную пятнадцатью подписями бумагу, в котором заявлялось, что недопустимое дело ломать корабль Ее Величества и что ничего этим заведомо не удастся добиться, так как неслыханное дело — строить новое судно из обломков старого, а следовало бы согласно их первоначальному предложению снять судно с мели и спустить его на глубокую воду. Однако подписи Овцына на бумаге не было. Мрачный и неразговорчивый, он с утра ушел куда-то, всем своим видом выказывая недовольство принятым решением, но фарисействовать не стал. Лорка это понял — и все поняли.
Отец отдал приказ собираться во второй раз.
— Больно ты, Ксаверий Лаврентьевич, со смутьянами мягок, — ворчал по этому поводу Софрон Хитрово. — О корабле Ее Величества они берегутся, как же!
— Сказано было, что решение примем сообща, без различия чина. Слово держать надо. А то что же, — едва кто-то супротив, — назад забрать? — отец сдвинул брови.
Пришлось собираться во второй раз. Отец провел всю ночь, чертя углем сначала прямо на земляном полу, а потом на куске парусины. На собрании он показал грубый чертеж гукора и уверенно заявил, что оставшихся частей такелажа и досок хватит для его постройки. Проект снятия судна с мели был полностью отвергнут, и оставлено было в силе принятое первоначально решение — построить новое судно из частей старого.
Несмотря на то, что недовольные продолжали ворчать, команда, разбившись на вахты, начала разбирать такелаж и снасти, в то время как незанятые охотились и собирали плавник. Отец распорядился поставить охрану у останков корабля, и кражи прекратились совершенно. В землянках почти перестали топить для обогрева, и еду теперь готовили сообща на одном общем костре. Однако к тому времени наступил апрель, дни стали намного теплее, так что участь замерзнуть до смерти людям не грозила.
Кроме того, начали появляться первые ростки молодой травы, дикого лука и саранки. Стеллер страстно убеждал всякого, кто попадался ему на пути, что свежая зелень излечивает от болезни, и люди понемногу поверили ему, тем более что он оказался прав: один за другим люди, поддавшиеся на его уговоры, на глазах становились здоровыми.
Тем не менее работа была тяжелой. Часто приходилось нырять в ледяную воду, чтобы поднять на поверхность ту или иную снасть. Многие предметы после долгого пребывания в воде совсем прохудились да обгнили, и следовало на ходу изобретать, чем их можно заменить. Как-то само собой установилось, что отец занимается постройкой судна, а капитан Хитрово руководит отрядами добытчиков.
Лорка и Стеллер оказались предоставлены сами себе — впечатленные излечением, матросы и офицеры единодушно желали, чтобы «дохтур в пищу новые коренья изыскивал», а Лорку приставили к нему, поскольку добыча иногда оказывалась увесистой.
Природа вокруг неузнаваемо изменилась. Воздух, ранее доносивший до ушей человека лишь рев прибрежных валов, наполнился до предела многоголосыми криками и шумом крыльев: каждый день с утра и до самого вечера в небе виднелись стаи пролетающих птиц. Долетев до берега, они опускались на ночевку и буквально облепляли прибрежные скалы. Бакланы, гагары, казарки, кряквы — всех и не перечесть.
— Смотри! — вопил, забыв обо всем Стеллер, и от его воплей сотни птиц с шумом срывались с утесов. — Это новый, совершенно новый вид! Я назову его стеллеровым бакланом!
Птичьи базары приводили ученого в такое неистовство, что он забывал обо всем и принимался карабкаться на такую высоту, что дух захватывало. Там, в расселинах скал, часто обнаруживались кладки яиц, и собирали они их до того много, что пришлось Лорке обучиться плести корзины и приносить по корзине в обеих руках. С этим лакомством встречали их всегда восторженно, тем более что из яиц, воды и муки выходило пышное, вкусное тесто.