Ольга Петрова – Гори, гори ясно! (страница 10)

Честно говоря, страж внушительностью не отличался. Сутулый парень в очках, на голове встопорщенный ежик волос неопределенного цвета. Белая рубашка с коротким рукавом, серые брюки, несуразный дипломат в руках. Не верилось, что сейчас он официально представится, достанет какие-нибудь "корочки" и потребует документы и объяснения. Скорее, вид у незнакомца был как у ребенка, который неуверенно подходит к песочнице с играющей малышней и не решается спросить: "А можно мне с вами?"

Так как Костя и Макс молча разглядывали пришельца и в песочницу его звать не спешили, я решила, что пора налаживать контакт, а там уж по ситуации, как пойдет.

— Добрый день! — я поднялась навстречу и улыбнулась как можно приветливее.

— Д-д-добрый, — подтвердил парень, смутившись от столь сердечного приема.

Поморгал глазами, осмелел и задал совершенно бестактный вопрос:

— А что это вы здесь делаете?

— Отдыхаем, — честно ответил Костя.

Пришелец вновь поморгал глазами — похоже, это у него было реакцией на любую новую информацию — и уже было открыл рот для очередного бестактного вопроса, но тут Шарик решил, что пришло время и ему поздороваться с гостем, и с восторгом кинулся к нему, пару раз тявкнув на ходу для приличия. Очкарик занервничал, как будто на него бежал боевой слон, а не маленькая моська, отступил на пару шагов и приготовился защищаться дипломатом. Дипломат, изначально не предназначенный для самообороны, раскрылся, и оказался складным мольбертом. На землю посыпались кисти, тюбики с красками, какие-то баночки. Не обращая на это внимания, парень продолжал угрожающе размахивать мольбертом, повторяя:

— Уберите собаку! Пожалуйста, уберите ее от меня!

Опасаясь не за истеричного художника, а за Шарика, я подхватила песика на руки.

— Не бойтесь, я держу его! — и добавила с легкой обидой за друга. — Вообще-то он не кусается!

Несостоявшийся страж закона принялся неуклюже складывать мольберт.

— П-п-понимаете, я вообще не очень люблю собак. Меня в детстве соседская болонка укусила, — сконфуженно объяснил он.

Костя, Макс и Шарик дружно фыркнули. Я сдержалась.

Сложив художественные принадлежности и отряхнув колени, очкарик выпрямился и сообщил свое имя:

— Даниил.

Мы тоже представились по очереди и пригласили визитера присоединиться к нам, то есть присесть рядом на траву и рассказать, кто он и откуда взялся. Шарика я от греха подальше держала на руках. Оказалось, наш гость был внуком бабки Насти, еще одной здравствующей деревенской старожилки. Про нее еще, помнится, болтали, что она знахарка и ведунья, но я ее совершенно не помнила.

— Так получается, ты тоже Катин деревенский приятель? — уточнил Костя.

Я повнимательнее пригляделась к гостю, пытаясь понять, был ли в нашей компании подобный экземпляр. Наверняка он и в детстве не отличался силой и ростом, скорее, был мальчиком из тех, кого били даже в художественной школе.

— Я не бывал здесь в детстве, — рассеял Даниил мои сомнения. — Отец с дедом рассорились еще до моего рождения и практически не общались с ним. Бабка пару раз в год к нам в гости приезжала, и все. После смерти деда она совсем одна осталась, а годы уже не те, вот я и стал приезжать сюда, ей помогать. А заодно этюды писать — места здесь красивые.

— Постой, твой дед ведь Яков Андреевич, кузнец? — припомнила я седобородого мрачного старика. — И давно он умер?

— Да, все верно, к-кузнец, — подтвердил пришелец, слегка заикаясь. — Он уже лет пять как умер. Я с ним так и не познакомился.

— Как же твой отец умудрился так с ним поссориться? — с искренним непониманием спросил Макс.

— Долгая история, — передернул тощими плечами художник.

— Нам сейчас не до долгих историй, — вмешался Костя. — Пойдем, Макс, работа ждет!

Макс неохотно поднялся, махнул гостю рукой и поплелся за Костей.

— А чем вы здесь занимаетесь? — снова спросил художник.

— Да так, ищем кое-что, — начала я, и тут мне пришла в голову идея. — Ты лучше приходи к нам на вечерние посиделки у костра, и мы расскажем, что здесь делаем, и ты поведаешь свою долгую историю, — предложила я.

— Хорошо, приду с удовольствием, — неожиданно обрадовался парень.

Я тоже была довольна — разбавлю компанию, глядишь, и Варькино общество окажется не таким тягостным. Да и про «исторический потенциал» пускай Костя вещает, у него это хорошо получается.

Даниил ухватил свой чемоданчик, неловко попрощался, смущенно улыбнулся и потопал в сторону реки. «Отправился писать пейзажи», — весело подумала я, невольно отметив, что улыбка у него вполне симпатичная.

День оказался богат на события.

Когда солнце начало клониться к горизонту, ласточки стали летать ниже, а кузнечики принялись настраиваться к вечернему концерту, стена очередной ямы, которую копали ребята, вдруг поползла вниз. Широкий пласт земли обрушился прямо на копателей, обнажив кусок каменной кладки. Парни завопили так, что я в ужасе примчалась к ним, решив, что произошел несчастный случай. А они стояли в раскопе, по колени засыпанные землей, и руками расчищали открывшиеся камни.

— Гляди, здесь знаки выбиты! — воскликнул Макс, копнув лопатой поглубже, и обнаружив широкую балку, на которой из-под слоя грязи проступали какие-то изображения. Костя бросил лопату и кинулся в лагерь. Тем временем Макс принялся углублять яму вдоль балки.

— Костян, гляди, под ней бревна какие-то.

— Стоп! — скомандовал вернувшийся с телефоном Костя. — Я должен все сфотографировать.

Он забегал вокруг раскопа, делая бессчетное количество кадров, потом прыгнул в яму и продолжил щелкать там. Особенно тщательно он запечатлел символы, выбитые на каменной балке.

— Костя, объясни, что это? — взмолилась я.

— Вы не поняли? — хрипло отозвался он, глядя в объектив. — Это и есть вход в курган. Мы у цели.

— А что это за символы?

Костя наконец отложил фотоаппарат в сторону и посмотрел на меня безумно горящими глазами. Сделал несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться, присел на корточки и вгляделся повнимательнее.

— Я вижу круг, квадрат, треугольник, и голову птицы, — заявил Макс.

— А я вижу…, — хрипло проговорил Костя, обводя пальцем очертания символов на камне. — Громовое колесо Перуна, квадрат Сварога, триквестр, и — да — голову птицы. Хищной птицы, судя по крючковатому клюву.

— И что же все это значит? — осторожно спросила я.

— Не знаю. — Костя принялся вылезать из ямы. — Но непременно выясню. Сегодня же.

— А вы Варьку на вечер позвали, — напомнила я, и добавила, — И я пригласила того… художника.

— Точно! Надо прикрыть раскоп. И запомните: про находку — никому не слова.

Парни тщательно накрыли яму брезентом и собрали инструменты, чтобы не привлекать внимания. Костя, даже не поужинав, полез в телефон, искать в интернете информацию о найденных изображениях, а мы с Максом принялись готовиться к приходу гостей, которые, хоть и званые, оказались весьма некстати.

Даниил и Варвара явились в сумерках. Варька, как Красная Шапочка, принесла корзинку пирожков, а Даня — какое-то диковинное варенье.

— Надеюсь, не из волчьих ягод? — спросила я, с подозрением принюхиваясь к темной массе в запыленной банке.

— П-по моему это ежевика, — неуверенно предположил художник.

Мы с Костей так и не решились попробовать, зато Макс умял почти полбанки.

Естественно, дружных посиделок у костра не получилось: Костя сидел в телефоне, параллельно поглощая пирожки, отвечал невпопад и уже через полчаса полез в палатку записывать сегодняшние достижения, к огромному разочарованию Варвары. Она еще немного поскучала в нашем обществе и засобиралась домой. Макс вызвался ее проводить и получил милостивое разрешение. Художник же уходить никуда не собирался, сидел у костра и мечтательно смотрел на закат.

— Как красиво, — сказала я, больше для того, чтобы разбавить затянувшееся молчание.

— Да, — мечтательно подтвердил Даня. — Будто на бледно-голубой холст нерадивый подмастерье опрокинул банки с розовой, оранжевой и синей краской, попытался стереть, да так и оставил.

— Говоришь, как настоящий художник, — улыбнулась я.

Парень немедленно смутился и принялся усиленно протирать очки. Пришлось снова искать тему для беседы.

— Как тебе Заречье?

— Захолустненько, — пожал плечами он. — Интересно, как здесь было лет этак двадцать назад?

— Совсем по-другому, — оживилась я. — Ферма работала, стада паслись, поля колосились. В каждом дворе свое хозяйство было. Работы для всех хватало, а по выходным в клубе — кино и танцы. Хотя…Это я скорее мамины воспоминания рассказываю. Ее рассказы о деревенской жизни для меня всегда лучше всяких сказок были. О том, как праздники отмечали — на Рождество колядовали, на Пасху игры и гуляния устраивали, яйцами объедались до больных животов. Свадьбу гуляли — так всей деревней, несколько дней. А праздник Ивана Купалы даже я помню — всю ночь костры жгли, парни и девушки через них прыгали, хороводы водили, песни пели.

— П-по твоим рассказам здесь просто райская жизнь была, — недоверчиво пробормотал Даня.

— Нет, конечно, трудностей хватало. В школу за пять километров ходили, а по весеннему полноводью на плотах переправлялись. Зимой волки в окна заглядывали, скотину и собак резали. И все равно, я заслушивалась и думала — какими они были, те люди? Искренними, наивными, простыми, сильными. Все друг друга знали, и все про всех знали. Зато и радость и горе делили на всех. Любили и ненавидели от души.