Ольга Пашнина – Последние стражи (страница 20)

Я радостно вскакиваю и несусь по льду, наслаждаясь последними минутами прогулки. А когда мы уходим, втайне я надеюсь, что через неделю, на выходных, снова пойдет снег. И я буду кататься совсем одна.

Но уже на следующий день у меня подскакивает температура. И когда я выздоравливаю, папа записывает меня в группу к тренеру. И озеро под снегом остается воспоминанием.

Я тряхнула головой, прогоняя непрошеное воспоминание. Вытерла слезы тыльной стороной ладони и принялась шнуровать коньки. Тордек не зря работал в колледже. Магия действительно питалась эмоциями.

Лед был проявлением любви не только Вельзевула и Самаэля. Но и папы.

Первый шаг на льду получился неуверенный, осторожный. Внутренне я была готова в любой момент услышать треск и рвануть прочь. Но лезвия привычно заскользили, лед не треснул, и я рассмеялась. Получилось! Ценой еще одного кусочка сердца, но получилось.

Я снова на льду мира мертвых.

Когда-нибудь я освою магию настолько, что смогу прыгать самые сложные прыжки, лишь пожелав. Если Мортрум к тому времени не превратится в руины. А пока пришлось довольствоваться простенькими упражнениями: первое же падение отозвалось болью в ране.

Но даже просто скользить вдоль берега оказалось невероятно.

В этот момент я наконец-то выдохнула. Я не выиграла войну, но определенно победила в сражении. Получила Дэваля, жизнь, Хелен, Шарлотту. Второй раунд не за горами, но у нас есть время, чтобы зализать раны.

Лед звенел под коньками, словно вместе со мной вспоминал движения. Я скользила по льду, оставляя на поверхности следы лезвий, рисуя узоры. Отчаянно хотелось прыгнуть, хоть на секунду ощутить полет и силу. Но даже когда я поднимала руки, вспоминая старые программы, противно ныла едва зажившая рана.

Я закружилась, чувствуя, как развеваются волосы. Как мир вокруг сливается в мешанину пятен. Невероятное ощущение! Не сравнимое ни с какой магией.

Я вышла из вращения, чувствуя, как приятно бьется сердце. И как к холодным щекам приливает тепло. Когда-то лед был напоминанием о том, что меня любят. Теперь будет напоминать о том, что люблю я.

Вдали, прямо посреди Стикса, я увидела темную фигуру. На миг показалось, что это отец. Ждет, как всегда, когда я закончу кататься.

Я толкнулась навстречу фигуре и, подъехав ближе, поняла, что ошиблась.

Не папа. Дэваль.

Он стоял на льду, все такой же, каким я его помнила. Словно и не было этих пяти лет. Словно он не провел их в заточении, во тьме и одиночестве. Черт возьми, он прекрасно выглядел.

Я затормозила рядом и замерла как вкопанная, не решаясь заговорить. Почему-то была уверена, что голос мне непременно откажет. И я выдам все, что кипело, бурлило и кричало внутри. Кажется, я была готова ловить взгляд его небесно-синих глаз бесконечность. Жаль, что в нашем распоряжении этой бесконечности не было.

– Есть хорошая новость и плохая, – наконец тихо сказала я. – Я вернулась.

– А хорошая? – чуть заметно улыбнулся Дэваль.

Приносить дурные новости тому, по кому скучала долгие годы в заточении среди живых, оказалось непросто.

– В нас с тобой совсем нет общей крови. Я единственный ребенок Вельзевула.

К моему удивлению, Дэваль не отшатнулся и не рассмеялся, а только пожал плечами и продолжил меня рассматривать. Внимательно, неторопливо, как будто искал отличия между той Аидой и новой, вернувшейся из живых. А ведь я постарела. Когда мы впервые встретились, мне было девятнадцать, сейчас – двадцать четыре. А Дэваль ни капли не изменился. Хотя двадцать четыре – это еще не старость. Может, теперь я буду смотреться рядом с ним не такой маленькой и слабой?

– Ты не удивлен.

– Я догадывался. В один момент я просто перестал существовать для отца. Такое не происходит просто так. Сначала я подумал, что расстроил его чем-то. Потом вспомнил, что нигде спалиться не мог. Затем появилась ты – и я решил, что Вельзевул просто переключился на новую игрушку, на дитя от любимой женщины. А потом, когда ты ушла, я понял.

– Мне так жаль.

– Что ты сделала с Верховной? Она выглядела так, словно съела лимон.

– Ни один лимон не пострадал. Только пара десятков темных душ. – Я не смогла скрыть самодовольной улыбки. Хотелось хвастаться всем, чем можно.

– Ты заморозила реку?

– Да.

– Сама? Без посторонней помощи?

– Мне некому помогать.

– Значит, ты для этого меня вернула? Чтобы я тебе… помог?

– Просто не с кем сходить на маскарад, – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Не такая уж новая для меня ситуация.

Дэваль приблизился. Я вздрогнула и едва не упала: как всегда не вовремя, лед оказался слишком скользким. Дэваль подхватил меня и притянул к себе.

– Тебе придется заслужить приглашение.

– Если что, просто позову Риджа.

– Тогда я утоплю его в Стиксе.

Он склонился ко мне, но лишь обогрел дыханием губы, не коснувшись. Теперь, когда сражаться только за право быть рядом больше не требовалось, хотелось продлить игру и предвкушение свободы.

– Покатайся.

Я рассмеялась.

– Что? Ты серьезно? Ты много лет провел взаперти, а вернувшись, хочешь смотреть, как я катаюсь?

Он ответил совершенно серьезно, не сводя с меня взгляда и не разжимая рук, продолжая прижимать меня к себе:

– Думаешь, обреченный на вечность в пустоте мечтает о еде, сексе, приятной прогулке или мягкой постели? Нет.

Убедившись, что я твердо стою на коньках, Дэваль отпустил меня. Ноги немного дрожали, когда я делала первый толчок. Хотелось верить, что от непривычной нагрузки. Но не получалось.

– О том, что делает темноту чуть-чуть светлее.

На протяжении всего пути в Мортрум он думал не только об Аиде. Невозможной принцессе, каким-то чудом (хотя можно ли называть чудом смерть?) вернувшейся в Мортрум. Но и о доме. О месте, в котором он вырос вместе с братьями… или о его подобии.

На самом деле его дом давно сгорел. Вместе с иллюзиями.

Но даже его подобие, жалкая копия, построенная Вельзевулом, за прошедшие годы превратилась в мрачное и почти сгнившее место. Затянутое паутиной, покрытое пылью и пеплом.

В доме больше не жили Самаэль и Селин.

Не рисовал Дар.

Не пугала слуг и других обитателей взбалмошная и чересчур живая для этого мира Аида.

Да и слуг не осталось.

Тишина. Темнота. И больше ничего.

И все это руками Вельзевула. Дэваль часто задавался вопросом: стал бы он таким же, если бы все же получил статус Повелителя Мортрума? Может, Предел изменил бы и его. Превратил в существо, для которого не существует ни любви, ни верности.

У него было много времени подумать в заточении. И версию, в которой отвержение отцом стало благом, отметать не стоило.

Но все же даже в мрачном и обветшалом особняке Вельзевула оставалось то, ради чего стоило вернуться.

В комнате на постели, свернувшись клубочком и прижав к животу подушку, спала Аида. А в ванной все еще была вода. Душ и бывшая сестричка. Неплохо для помилованного преступника.

Отец был жив. Дэваль чувствовал остатки его силы. Но не нашел в себе сил, чтобы заглянуть к нему. Да и не особо искал, если уж быть честным. Унижаться Дэваль Грейв ненавидел, а бежать к отцу, едва вырвавшись из клетки, – это он воспринимал именно унижением, и никак иначе. А еще ему требовался отдых. Казалось, пять лет в темной камере – достаточно, чтобы выспаться. Но мир, с его красками, запахами и звуками, обрушился так резко и внезапно, что ему требовалось немного времени.

И он совершенно не был готов к встрече с мачехой Аиды, которая вывернула из-за угла, держа поднос со стаканом воды и миской… по запаху Дэваль определил нечто как суп и задумался, не спуститься ли на кухню, поживиться едой. Необязательное, но одно из немногих удовольствий. Она стояла где-то на пятом месте в списке того, по чему он скучал. Или даже на четвертом. Самаэль, сволочь такая, заслужил понижение в рейтинге.

Женщина остановилась и удивленно на него посмотрела. Как же ее звали? Он точно знал ее имя, но забыл. Он столько воспоминаний отдал темноте…

– А ты, должно быть, Дэваль, – медленно произнесла она.

Вот они, последствия опалы: никакого почтения к бывшему кандидату на шатающийся трон мира мертвых.

– А это, должно быть, не твое дело.

– Ты что, направляешься в комнату Аиды?