Ольга Палей – Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919 (страница 7)
Считая, что часть этих писем полностью принадлежит великому князю Павлу, я хочу вставить их здесь и показать еще раз, что мой муж до конца боролся за то, чтобы сохранить на троне своего законного государя.
Царское Село, 2/15 марта 1917
Позавчера вечером великий князь был сильно взволнован распространившимся слухом о регентстве великого князя Михаила Александровича. Вчера он целый день пребывал в состоянии крайней подавленности. Поезда не ходили, телефон молчал. Доверенный человек, поддержавший контакт с Государственной думой, не появлялся. Наконец, вечером, не в силах больше ждать, мы отправили слугу пешком (все автомобили в городе были немедленно реквизированы) с письмом к великому князю Кириллу Владимировичу, составленным следующим образом:
«1/14 марта 1917.
Дорогой Кирилл!
Ты знаешь, что я через Н. И. все время в контакте с Государственной думой. Вчера вечером мне ужасно не понравилось новое течение, желающее назначить Мишу регентом. Это недопустимо, и возможно, что это только интриги Брасовой[32]. Может быть, это только сплетни, но мы должны быть начеку и всячески всеми способами сохранить Ники престол. Если Ники подпишет Манифест, нами утвержденный, о конституции, то ведь этим исчерпываются все требования народа и временного правительства. Переговори с Родзянко и покажи ему это письмо. Обнимаю тебя.
Наш человек добрался до Петрограда утром и, поскольку сегодня поезда стали ходить снова, вот привезенный им ответ великого князя Кирилла:
«Дорогой дядя Павел!
Относительно вопроса, который тебя беспокоит, до меня дошли одни слухи. Я совершенно с тобой согласен, но Миша, несмотря на мои настойчивые просьбы, работает ясно и единомысленно с нашим семейством, он прячется и только сообщается секретно с Родзянкой. Я был все эти тяжелые дни совершенно один, чтобы нести всю ответственность перед Ники и Родиной, спасая положение, признавая новое правительство. Обнимаю.
Царское Село, 3/16 марта 1917
[9 часов утра]
Мадам!
С сильным волнением решаюсь я послать Вам сегодняшнюю утреннюю газету, поскольку полагаю, что в такие моменты Ваше Величество должны знать все, каковы бы ни были дерзость и ужасы, которые могут там быть напечатаны (особенно вчерашняя речь Милюкова в Думе). После чтения этой газеты мы, великий князь и я, составили следующее письмо Родзянко, которое отправили ему с охранником нашего дворца:
«Царское Село, 3/16 марта 1917.
Глубокоуважаемый Михаил Владимирович.
Как единственный, оставшийся в живых сын царя-освободителя, обращаюсь к Вам с мольбой сделать все от Вас зависящее, дабы сохранить конституционный престол государю. Знаю, что Вы ему горячо преданы и что всякий Ваш поступок проникнут глубоким патриотизмом и любовью к Родине. Я бы не тревожил Вас в такую минуту, если бы не прочитал в «Известиях» речь министра иностранных дел Милюкова и его слова о регентстве великого князя Михаила Александровича. Эта мысль о полном устранении государя меня гнетет. При конституционном правлении и правильном снабжении армии – государь, несомненно, поведет войска к победе. Я бы приехал к Вам, но мой мотор реквизирован, а силы не позволяют идти пешком. Да поможет нам Господь, и да спасет Он нашего дорогого царя и нашу Родину.
Искренне уважающий и преданный
Как только мы получим ответ Родзянко, я передам его Вашему Величеству. Пока же коленопреклоненно молю Вас сохранять спокойствие и верить, что до последней капли крови, до последнего предела наших сил, мы останемся с вами. Целую Ваши дорогие руки и прошу извинить за почерк: моя рука дрожит. Никогда не забывайте, что я ваша всем моим сердцем и всеми мыслями.
VI
Свобода – это право вмешиваться в чужие дела.
2/15 марта Милюков произнес в Думе бесконечную речь. Он сказал, что император должен отречься в пользу сына при регентстве великого князя Михаила. Какой-то горлопан из левых крикнул ему:
– Опять та же самая династия!
– Да, – любезно подтвердил Милюков, – та же династия, которую вы не любите и которую я, возможно, тоже не люблю, но на данный момент нельзя желать большего.
От слова «отречение» наши сердца сжались так, что захотелось плакать, настолько чудовищным и невозможным оно нам казалось. Эта мысль приводила в ужас. Мы провели вечер в унынии, подавленные серьезностью и быстротой событий.
В 4.15 утра 3/16 марта камердинер великого князя постучал в дверь, говоря, что офицер императорского конвоя хочет непременно поговорить с ним. Мы встали, второпях надели халаты и приняли офицера, который был бледен как смерть. Это был верный человек. Он сказал, что генерал Ресин (командир Сводного полка) прислал его к великому князю, чтобы сообщить, что новый комендант города Царское Село безуспешно пытался дозвониться до великого князя и просит немедленной встречи с ним. Офицер рыдал. Мы поняли, что все кончено. Великий князь был страшно бледен. Он ответил, что готов принять нового коменданта, и через пять минут к нам вошел артиллерийский полковник по фамилии Больдескуль с огромным красным бантом на груди, сопровождаемый адъютантом, тоже с красным бантом. Козырнув, полковник извинился за визит в неурочный час (4.40 утра) и зачитал нам следующий манифест:
«Псков, 3/6 марта 1917 г.
Божьей милостью, мы, Николай Вторый, император Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский, и прочее и прочее, объявляем всем нашим верным подданным:
В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, всё будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца.
Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага.
В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною думою, признали мы за благо отречься от престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть.
Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие Наше брату Нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол Государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу.
Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего долга перед ним, повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и силы.
Да поможет Господь Бог России».
Великий князь и я были подавлены. Внезапно разбуженная, я дрожала, клацая зубами. Хотя крушение всего, что было нам дорого, было ожидаемо, мы не могли поверить, хотя лист пергамента был здесь и огненными буквами показывал нам ужасную правду.
Когда полковник ушел, мы даже не пытались снова лечь. Крушение империи, а мы понимали, что это именно так, предстало перед нами во всем своем ужасе. Сколько бы ни говорили себе, что великий князь Михаил продолжит традицию, мы знали, что он слаб, что его жена, г-жа Брасова, оказывает на него дурное влияние, а кроме того, мы любили «нашего» императора, избранника Господа, помазанника Божьего и не желали никакого другого.
В одиннадцать часов того же дня, 3/16 марта, великий князь отправился к императрице. Это может показаться неправдоподобным, но бедная женщина не знала об отречении мужа. Никто из окружающих не набрался смелости нанести ей этот удар. Пятеро детей были больны; две старшие и младшая дочери оправлялись от кори, но великая княжна Мария (третья) и наследник болели тяжело. Великий князь вошел к ней тихо, долго целовал руку, не в силах произнести ни слова. Его сердце билось так, что едва не разрывалось. Императрица, в простом платье сестры милосердия, поразила его своим спокойствием и безмятежностью взгляда.
– Дорогая Аликс, – произнес наконец великий князь, – я хотел быть рядом с тобой в столь тягостный момент…
Императрица посмотрела ему в глаза.
– Ники? – спросила она.
– Ники здоров, – поспешил добавить великий князь, – но будь мужественна, как был мужествен он. Сегодня, 3 марта, в час ночи он подписал отречение за себя и Алексея.
Императрица вздрогнула и опустила голову, как будто молилась. Потом, распрямившись, сказала:
– Если Ники так поступил, значит, он должен был поступить так. Я верю в божественное милосердие. Бог не покинет нас.
Но когда она произносила эти слова, по щекам ее покатились крупные слезы.
– Я больше не императрица, – произнесла она с грустной улыбкой, – но я остаюсь сестрой милосердия. Поскольку император Миша, я буду заниматься детьми и моим госпиталем, мы уедем в Крым…