Ольга Палей – Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919 (страница 36)
Во вторник, 15/28 января, около полудня, я пришла в больницу со своими корзинами. Великий князь прислал мне те, что остались со вчерашнего дня, и написал записку, в которой жаловался на головную боль. Несколько дней назад его перевели из отдельной палаты в другую, к полковнику К., который относился к моему мужу со всем вниманием. Пока я читала записку, подъехал автомобиль, и из него вышел солдат. Я не обратила на него внимания и пошла в город. Позднее я узнала, что этот автомобиль приехал за моим любимым великим князем, чтобы увезти его на Гороховую, а потом на смерть.
В тот же день, перед ужином, я получила записку от молодой медсестры.
«Его только что увезли на Гороховую с вещами. Возможно, чтобы освободить. Приготовьтесь немедленно».
Вечером, после ужина, я побежала к Горькому. Он был в Москве, его возвращения ожидали утром в четверг, 17/30 января. Все это показалось мне хорошими предзнаменованиями.
В среду 16/29, хотя в этот день передачи не принимали, я отправилась на остров Голодай в надежде увидеть одного из свирепых комиссаров и узнать о судьбе мужа. Один из них принял меня очень нелюбезно.
– Почему вы позволяете себе являться вне установленных дней? – закричал он. – И потом, можете больше не ходить: вашего мужа здесь нет…
Я сделала вид, будто ничего не знаю.
– Нет здесь? А где же он?
– Я не обязан перед вами отчитываться. И потом, гражданка Палей, могу вам дать совет: убирайтесь отсюда, не то…
Я поняла, что в этот раз ничего не добьюсь. Я говорила себе, что у великого князя есть еда, но меня беспокоили его головные боли; я подумала, что завтра, в четверг, я отнесу обед на Гороховую, что в полдень приедет Горький… Меня убаюкивали самые розовые, самые прекрасные мечты. Я уже представляла себе, как устрою его в двух красивых больших комнатах, в которых жила.
– Я убит.
Тяжело дыша, я стала искать спички (электричества больше не было). Руки дрожали так, что я никак не могла чиркнуть спичкой по коробку. Наконец загорелся слабый огонек. Никого. Все вокруг меня тихо и спокойно. «Господи, – подумала я, – в каком же состоянии мои нервы, если я начала слышать голоса. Надо снова лечь и досыпать». В пять часов утра, потом в семь, я снова слышала тот же голос и то же слово
XXXIX
После этой кошмарной и тревожной ночи, в четверг, около одиннадцати часов, я отправилась с моими корзинами на Гороховую. Там стояла длинная очередь из людей, ожидавших, когда у них примут продуктовую передачу для заключенных. Когда настал мой черед, солдат, принимавший передачи, сказал:
– Павла Александровича Романова здесь больше нет. Сегодня с утра принесли уже три корзины для Романовых, никого из них здесь нет.
Возможно, сказала я себе, кузенов великого князя тоже привозили сюда, раз те, кто о них заботится, приносили им еду; наверняка их собираются освобождать.
Но где они? Куда мне идти с моими корзинами? Мой муж с позавчерашнего дня почти ничего не ел. Я решила вернуться на остров Голодай, потому что там был день приема передач. В ту сторону шел битком набитый трамвай. Я уцепилась за поручни платформы. Какая-то добрая душа освободила мне немного места для корзин, и через час я в последний раз приехала в эту злосчастную больницу.
– А! Вы вернулись, гражданка Палей, – усмехнулся давешний комиссар. – Видать, у вас много свободного времени. Вам уже было сказано, повторяю: Павла Романова здесь нет. Ищите его на Гороховой или еще где, – добавил он таким тоном, что у меня сжалось сердце.
Я вернулась на Гороховую, попыталась прорваться внутрь в надежде, что блондин, который помог мне в августе, снова придет на помощь. Но часовой был суров и неумолим. Я решила никуда не уходить из вестибюля ЧК. Возможно, войдет кто-нибудь знакомый, и я выпрошу пропуск на вход. Я напрасно прождала до двух часов, все более терзаясь от мысли, что мой муж голодает. Наконец, в три часа я решила вернуться домой и, выйдя из двери ЧК, встретила Трелиба, комиссара тюрьмы на Шпалерной.
– А, товарищ Трелиб, какое счастье! Умоляю вас, поднимитесь наверх и получите для меня пропуск на вход. Мне необходимо узнать, где мой муж.
Я увидела, как он покраснел, стал багровым, потом побледнел.
– Я ничего не могу для вас сделать. Правда, ничего не могу… – пробормотал он и, не добавив больше ни слова, скрылся за дверью.
Что делать? Я использовала последнее средство. В нескольких шагах оттуда, на той же улице, жил наш общий парикмахер Вольдемар. Я бросилась к нему и попросила разрешения позвонить по телефону. После часового ожидания и уж не помню, скольких попыток я дозвонилась до ЧК.
– Слушаю, – ответил мне голос.
– Я гражданка Палей; я вас спрашиваю, где мой муж, Павел Александрович Романов?
– Здесь его нет.
– А где он?
– Не знаю, подождите минуту. – И после продолжительного молчания: – Вашего мужа у нас нет. Приходите завтра утром, на проходной вас будет ждать пропуск. Вы все узнаете завтра утром.
И разговор прервался.
Не в силах больше сдерживаться, я вернулась домой и остаток дня проплакала над судьбой мужа. Я попыталась дозвониться до Горького, но не застала его. Добрая Е.В. Пономарева и Кони изо всех сил старались развлечь меня, но в тот день я не могла принимать участие в разговоре. У меня было такое ощущение, будто в голову вбили гвоздь, причинявший мне страшную боль. Где он, куда его отвезли? Зачем? Чтобы освободить? Мысль об убийстве не приходила мне в голову, но страх, что он не ел, не давал мне покоя. Всю ночь я не смыкала глаз.
Примерно в восемь тридцать утра, когда я начала разогревать на маленькой горелке оставшийся со вчерашнего дня кофе, ко мне вошел очень бледный Арман де Сен-Совёр.
– Доброе утро, Арман, – сказала я. – Вы, в такой ранний час… Это потому, что не приходили вчера вечером?
Он не ответил на мой вопрос.
– Послушайте, – сказал он, – вы знаете, где великий князь? Я о нем страшно волнуюсь. Страшно волнуюсь, – повторил он.
Я почувствовала, как мое тело придавила ледяная глыба.
– Что вы знаете, скажите, умоляю!
– Я не знаю ничего конкретного. Должно быть, их увезли куда-то далеко, и это меня тревожит. Давайте спустимся к инженеру Фрезе, у него есть телефон; вы должны поговорить с женой Горького. Она комиссар по театрам, она должна знать.
Мы бегом спустились на второй этаж. Я извинилась перед г-жой Фрезе и сняла трубку телефона. Вскоре мадам Горькая ответила.
– Мария Федоровна, – сказала я, – я в страшной тревоге, едва держусь на ногах, умоляю вас, скажите, где мой муж? Со вторника, когда днем его увезли из больницы, я не могу его найти, а друг, который пришел ко мне, говорит, что очень сильно беспокоится о его судьбе! Умоляю вас, скажите правду.
– Вашему мужу ничего не грозит, – ответила мне она. – Сегодня, в одиннадцать часов, то есть через два часа, Алексей Максимович возвращается из Москвы с постановлениями об освобождении их всех.
– Но мне говорят, что их куда-то увезли; об их участи ходят самые разные слухи.
– Что за глупости, – сказала мне она. – Советское правительство никого не наказывает без причины; теперь в России существует справедливость. Даю вам честное слово, что вашему мужу не грозит опасность.
Сен-Совёр, державший второй наушник, сказал мне:
– Мадам Горькая должна знать. Раз она вас уверяет, что ничего не случилось, могу сказать, что сегодня утром прочитал в газете, что их расстреляли всех четверых.
Совершенно убитая, я рухнула на стул. Я ни на мгновение не усомнилась в том, что Сен-Совёр сказал правду. Г-жа Фрезе послала купить газету. Я осталась на месте, оглушенная, ничего не понимающая, не способная произнести ни слова. Я чувствовала, что жизнь меня покидает… Все яркое счастье прошлых дней прошло перед моими ослепшими глазами. Когда газету принесли, в конце длинного мартиролога людей, убитых 17/30 января, я прочитала следующие строки: «Расстреляны… бывшие великие князья Павел Александрович, Дмитрий Константинович, Николай и Георгий Михайловичи» – и больше ничего не помню из того дня…
XL
Когда ко мне вернулось ощущение реальности, я увидела, что сижу у себя в комнате, окруженная сестрой, племянницами, Марианной, Е.В. Пономаревой и доктором Обнисским, который суетился возле меня, давая какое-то лекарство. Я чувствовала жуткую боль в горле, как будто там застрял комок, мешающий мне дышать. У меня не было ни слезинки, глаза горячие и сухие. Марианна, с красными глазами, сказала мне, что ходила к мадам Горькой, которая, казалось, была потрясена преступлением. Она добилась для моей дочери пропуска в ЧК. Марианна отправилась туда и тщетно умоляла, чтобы ей выдали тело моего мужа для христианского погребения. Ей категорически отказали.