Ольга Палей – Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919 (страница 38)

Было около девяти часов вечера, когда мы спустились на лед Финского залива. Яростно свистел ветер, мороз дошел до 30 градусов ниже нуля. Закружились хлопья снега. Наш проводник обрадовался им, как гарантии безопасности. Через два часа, примерно в одиннадцать часов вечера, я не выдержала. Несмотря на две пары шерстяных чулок и валенки, мои ноги замерзли и онемели. Я попросила остановить сани и слезла с них; я шла с трудом, снег был неровным, и я спотыкалась на каждом шагу. Снег и ветер кололи мне лицо, несмотря на оренбургский платок, в который я куталась. Наконец я снова заняла свое место на санях. Около полуночи мы заметили форты Кронштадта, прожектора которых ярко горели. Вдруг нас ослепил луч света. Сани остановились, и на несколько минут мы превратились в огромную неподвижную глыбу снега. Потом луч отвернулся, мы снова оказались в темноте, и тогда я поняла, зачем нас накрыли белыми простынями. Когда мы миновали форт Тотлебен, Шувалов перекрестился и сказал:

– Теперь опасность позади; вы знаете, большевики специально светят прожекторами, чтобы перехватывать беглецов вроде нас. Тогда – немедленная смерть…

Мы ехали до четырех часов утра. Когда достигли финляндского берега в Териоки, еще стояла темная ночь. Лошадь, почувствовав приближение конца пути, побежала быстрее. Мы остановились перед каким-то домом; граф Шувалов позвонил в дверь, и нам тотчас открыли. Он представил мне своего товарища Лукина, морского офицера и одного из руководителей разветвленной антибольшевистской организации. К нам вышла его жена, женщина с симпатичным и милым лицом. С г-жой Андреевской она была знакома, но, обращаясь ко мне, робко спросила:

– Могу я узнать, с кем имею честь…

Я назвалась. Она воздела руки к небу и воскликнула:

– Господи! Я не поняла! Я спрашивала себя, чьи это глаза, проникнутые такой глубокой скорбью! Меня поразил ваш печальный взгляд. Мы уже знаем о страшном горе, повергшем в траур всю Россию.

Она окружила меня своими заботами, напоила очень горячим чаем, уступила свою кровать. Не могу передать, как меня растрогала эта молодая женщина. Спать я не могла, но мне было очень приятно тепло постели. Я злилась на себя за это физическое ощущение. То чувство осталось во мне навсегда: когда я вдыхаю аромат цветка, чувствую согревающий меня солнечный луч, когда ем вкусный фрукт, я говорю себе, что не имею на это права после стольких несчастий.

Следующий день был воскресенье. Многочисленные русские, жившие в Териоках, узнав о моем приезде, заказали панихиду по четырем великим князьям. Мы пошли туда с г-жой Лукиной и ее мужем, и я ощутила спонтанный порыв симпатии и сочувствия присутствующих ко мне. Финская комендатура была ко мне столь же милосердна, как и к моим дочерям. Вместо того чтобы просидеть сорок дней в карантине, я в тот же день выехала в Выборг и в девять часов вечера прибыла в отель «Андреа».

Добрый Михаил Виландт, уже пять недель находившийся в Финляндии вместе с Петром Дурново, встретил меня и заставил замолчать оркестр, пока я шла через холл в свой номер. Петр Дурново уехал в Гельсингфорс и должен был вернуться на следующий день. Я заперла дверь и приняла лишь Александра Трепова, бывшего председателя Совета министров, которого великий князь очень уважал, и его жену. Оба они искренне разделили мою скорбь. Также я встретилась с капитаном Гершельмалом, сопровождавшим девочек в Финляндию. Он сказал мне:

– Мы поклялись отомстить за смерть великого князя.

– Ах, мой дорогой друг, – ответила я, – что даст ваша месть? Неужели вы думаете, что она способна хоть на мгновение смягчить мое страшное горе?

На следующий день состоялась новая панихида по великим князьям; служил архиепископ Финляндский. Церковь была полна. Мне было крайне тяжело видеть столько народу, несмотря на выражаемое мне сочувствие. Я хотела побыть одна, мне не терпелось увидеть детей.

Петр Дурново, вернувшись из Гельсингфорса, сразу пришел ко мне. Он буквально рвал волосы от отчаяния и злости, потому что испытывал к великому князю почтение и преданность, так усиливавшие его скорбь.

Я села на поезд Выборг – Иматра в четыре часа дня, сопровождаемая Михаилом Виландтом. Петр Дурново предупредил г-жу Харину, чтобы она немного подготовила девочек к моему приезду. Она начала очень издалека, сказала им, что ходят слухи, будто их папа заболел, а мама, возможно, приедет их повидать…

– О, если папе хоть немного нездоровится, – воскликнули девочки, – на приезд мамы рассчитывать не стоит: она никогда его не бросит, если он заболел…

Г-жа Харина не решилась их предупредить иначе. Она подумала, что я своей нежностью смогу лучше залечить страшную рану, которую получат их юные сердца, так плохо подготовленные к подобным страданиям!

XLII

Приехав в Иматру в шесть тридцать вечера, мы нашли на вокзале г-жу Харину. Я видела ее всего лишь раз в июле 1917 года у Е.В. Пономаревой на лекции Кони. Красивая, умная, симпатичная, образованная, она быстро завоевала сердца моих дочерей. Она поцеловала меня, как если бы были давно знакомы. Мы сели в сани, а молодой Виландт следовал за нами с моим чемоданом. По дороге, занявшей час, она рассказывала мне о моих девочках. Я видела ее усилия отвлечь меня и думала только об одном: как им рассказать жуткую правду! Я была настолько поглощена этой тревожной мыслью, что даже не обратила внимания на красивый водопад Иматры, полюбоваться которым туристы приезжают со всего мира.

В санатории Рауба, куда мы приехали, меня встретил доктор Габрилович, сказавший мне, что девочек не предупредили о моем приезде.

– Я буду рядом, – сказал он, – на случай, если шок окажется слишком сильным. У меня все необходимые медикаменты: валериана, эфир и пр.

В сопровождении доктора и г-жи Хариной я прошла по длинному коридору, потом мы поднялись на второй этаж и остановились перед одной из дверей.

– Здесь, – тихо сказал доктор.

Слушая, как часто забилось мое сердце, я сняла свою шляпу с густой креповой вуалью, чтобы не напугать их, и тихонько открыла дверь. Во второй комнате я заметила моих дорогих девочек, которым собиралась нанести такой ужасный удар. Я отдала бы жизнь, чтобы избавить их от этого. Они подняли головы на звук моих шагов и бросились мне на шею с радостными криками:

– Мама, мама дорогая!

Через мгновение Ирина спросила:

– А папа, где папа, почему он не приехал?..

Дрожа всем телом, прислонясь к дверному косяку, я ответила:

– Папа болен, очень болен.

Наталья расплакалась. Ирина, страшно побледнев, с побелевшими губами и глазами, словно горящие угли, воскликнула:

– Папа умер…

– Папа умер, – еле слышно повторила я в тот момент, когда обе они бросились в мои объятия.

Я провела с бедными девочками две ужасные недели. Я не находила в себе мужества сказать им, что их отец, такой добрый, такой великодушный, такой благородный, был убит гнусными существами. Я их уверяла, что он умер от болезни, без агонии, без страданий.

Доктор Габрилович каждый день отмечал, что моя болезнь прогрессирует. Всем своим авторитетом он настаивал на том, чтобы отвезти меня в Выборг, к профессору Гранбергу, который, отчасти на собственные средства, отчасти на государственные, построил огромную клинику, город в городе. Там был операционный блок, отделение для выздоравливающих, для психически больных, ясли для детей и т. д. Профессор Гранберг продержал меня три недели, окружил заботой и трогательным вниманием. Мало-помалу здоровье мое стало улучшаться, и воспоминания о Владимире и девочках снова заполняли мое сердце. Я сказала себе, что, раз моего дорогого мужа больше нет, я попытаюсь жить ради наших троих детей. С таким сыном, как Владимир, жизнь еще могла быть сносной. Несмотря на мрачные слухи, ходившие относительно участи алапаевских узников, я продолжала надеяться, тем более что появились другие слухи, опровергавшие первые. Нас глубоко потрясло письмо от моего сына Александра из Стокгольма. И все же как поверить, что после такого страшного горя на нас обрушилось новое, столь же ужасное? После моего возвращения в Рауху 25 марта 1919 года, в день Благовещения, я получила от вдовы великого князя Константина, чьи три сына, князья Иоанн, Константин и Игорь, погибли в Алапаевске, письмо, мужество, доброта и нежность которого не смогли смягчить жестокого удара, который оно мне нанесло. Она прислала мне копию письма генерала Нокса, вступившего в Алапаевск с английскими и чехословацкими войсками и написавшего кому-то из окружения короля Англии следующие строки:

«Заключенных привезли из Вятки в Екатеринбург. Из Вятки они легко могли бы бежать, так как пользовались определенной свободой, но они считали себя связанными данным словом. Из Екатеринбурга их перевели в Алапаевск, гнездо большевизма. Поздно ночью их привезли в школу. Дом был грязным и без постелей. Они спали на скамьях, а на следующий день для них принесли из местной больницы грязные кровати. Князья сами все вычистили, выскребли пол. В ночь с 4/17 на 5/18 июля их накормили ужином в шесть часов, предупредив, что их скоро увезут в неизвестном направлении, но все вещи приказали оставить в школе. Их посадили на тройки и отвезли на двенадцать километров от города в лес. Теперь они знали, что их ждет, и пели псалмы, пока их вели к угольным шахтам. Великую княгиню Елизавету Федоровну сбросили туда первой, живой. Великий князь Сергей Михайлович попытался сопротивляться и был убит пулей в голову. Остальных сбросили живыми, а после каждой жертвы кидали вниз камни и бревна. Потом туда бросили большое количество динамита, который не взорвался, что позволило найти тела. Я видел фотографии трупов, и, боюсь, никаких сомнений быть не может. Окна школы были выбиты, чтобы изобразить попытку бегства. Я рад добавить, что, когда пришли правительственные войска, они расстреляли восемьдесят этих негодяев».