Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 56)

– …И оторвался, короч. Так на пол и загремел! – эмоционально рассказывает он. – Прики-и-инь!

– Же-е-есть! И что, много крови было? – спрашивает напарник.

– Да не, – спокойно отвечает тот, разглядывая стакан на просвет. – Не много.

Соня передёргивает плечами, встаёт и уединяется в туалете.

Дверь там изрисована карикатурами, а крючок наполовину выдран и болтается на хлипком винтике. Она переодевается в чёрное облегающее платье, тонкие красные трусики и чулки, а поверх всего натягивает безразмерный зелёный свитер. Странно, конечно, переодеваться тут, в туалете, ведь экшн будет проходить всё равно в полуголом виде.

Вернувшись на диван, она разувается, подбирает под себя ноги и, обнявшись с флоггером, погружается в блаженную дрёму.

По залу блуждают красные пятна. Стены отливают багрянцем, и на одной из них проступают контуры нарисованной змеи с вычурными, будто в корчах агонии изгибами тела и круглым кислотно-жёлтым глазом на сплющенной голове. Чёрная Анаконда. Под ровное мерцание бликов начинает казаться, что она ползёт – всё быстрее, быстрее – и вдруг моргает, так что Соня вскидывается, чуть не кувыркнувшись с дивана на пол. Сон снимает, как рукой.

Начинают приходить люди – дверь открывается, впуская в темноту зала уличный свет, на фоне которого силуэты кажутся тонкими и безликими. Двое парней – усаживаются неподалёку, в кресла. До Сони долетают отдельные фразы, сказанные буднично и лениво:

– Её из реанимации сразу в дурку увезли. Ты же знаешь Алёну? – спрашивает один.

– Алёнку-то? Знаю. Жила она у меня, – говорит другой и тут же спохватывается: – Ну как «жила»… Дружили мы с ней.

– Ты её драл, – подхватывает первый, с ходу конкретизируя.

– Ну да, – поддакивает этот. – А потом выставил, надоела. Так она липнуть ко мне начала. Ныть, как без меня страдает.

– А ты?

– Что – я? Противно было, и всё. Обещал написать, да забыл. Вернее, как? Откладывал до последнего, как обязанность неприятную. Типа уборки хаты.

– А она?

– На следующий день полились сопли, что вот я гад-то какой. А я возьми да и ответь честно, что о ней думаю. Одного не пойму – зачем же вены-то? Детский сад – штаны на лямках.

Соня затыкает пальцами уши.

«Дружили они».

Ещё несколько силуэтов, среди которых она интуитивно узнаёт Даймона, затаскивают в помещение кучу металлических палок и кожаных подушек. Мужики достают инструменты, и начинается сборка устрашающих конструкций.

Зябко кутаясь в свитер и прижав к животу пакет с флоггером, Соня пересекает зал и подходит к Даймону. Тот чуть заметно улыбается – краешком рта. Замечает её:

– О, привет.

Крепко обнимая себя руками, она ныряет подбородком в шерстяной ворот в попытке поймать ускользающее тепло:

– Здрасьте.

Он закручивает гайку шестигранным ключом.

– Что, страшно?

Она кивает – часто и коротко.

Дверь снова открывается и впускает с улицы девушку – хрупкую сияющую блондинку в ослепительно-белом пальто. Ангелика. Она приветственно машет рукой – узнала.

Палки превращаются в громоздкие конструкции, похожие на букву «Х» с ромбовидной подушкой посередине, и Даймон переключается на скамейки. Люди всё прибывают – раздеваются, проходят мимо смущённой Сони, кидают на неё изучающие взгляды, – та в ответ только ёжится. Некоторые приветственно склоняют голову, подразумевая в дальнейшем более близкое знакомство с упоминанием имён, и Соня молчаливо кивает им, вымучивая улыбку. Содрогаясь от лязга металла, нервно шепчет сама себе:

– Господи, что я здесь делаю?

Нечто похожее на орудия пыток средневековья выстраивается вдоль стены, а одна из широких скамеек оказывается на чёрной сцене, по которой блуждают красные пятна.

Приглушённо играет музыка.

Соня добывает было из пакета флоггер, – кожаные хвосты, помявшиеся от долгого лежания в скрученной позе, с шелестом выползают наружу, – и тут же прячет его обратно.

– Голодная61? – Даймон успевает заметить красивый девайс.

– Что-что?

– Э-э-э… Хочешь попробовать? – переформулирует он.

– Да, – выдавливает она. – М-м-мне нужно… Поможете?

– Конечно, – быстро соглашается он и тут же оговаривается: – Но на постоянку меня рассматривать не стоит.

Соня согласно кивает.

– Мне… больше семидесяти ударов нельзя, – свежая память о сабдропе у Монаха вызывает невольную дрожь.

Даймон удивляет своим ответом:

– Я не считаю удары. Оцениваю состояние, обсуждаем воздействие, общаемся в процессе.

– Вы смотрите за состоянием человека? – переспрашивает Соня, хлопая глазами.

– Конечно, – кивает он. – Первый раз – пробный.

– То есть Вы не считаете удары, а смотрите за реакцией, да? – удивлённо уточняет она.

– Да.

Даймон убирает инструменты с лишними болтами и гайками в коробки, а коробки – в большую сумку. Показывает на собранные с любовью конструкции:

– Ну? Что выбираешь?

Соня испуганно озирается: никогда ещё ей не приходилось делать столь странный выбор. Её бьёт крупная дрожь, а тело цепенеет, как в детстве, когда из трёх вариантов: убежать, ударить или прикинуться мёртвой она выбирала последний.

– Это? – она показывает на цепь, висящую через потолочную балку посреди зала.

– Да можно, – соглашается Даймон, – но цепь лучше для кнута. Иначе мне придётся наклоняться, а это неудобно.

Зрителей становится всё больше. Слышится радостный визг:

– О! Лошадь! – рыженькая девушка в кожанке, едва зайдя, влёт бросает сумку и плюхается животом на собранное сооружение, похожее на гимнастический снаряд: по бокам есть четыре подставки, куда умещаются и руки, и ноги.

Спрыгивает она так же быстро, как взгромоздилась. Её лицо озаряет улыбка, в которой читается память об удовольствии, – улыбка, которая завораживает своей неразгаданностью.

Соня тычет в «лошадь» и растерянно спрашивает Даймона:

– Это?

– Можно и это, – так же легко соглашается он. – В такой позе мышцы напряжены, и удары получаются более «вкусными».

– «Вкусными»?

– Сейчас я покурю, помою руки и начнём. Так что решай. И давай уже на «ты».

Он идёт курить, и девушка в кожанке семенит за ним, волоча сумку по грязному полу. О чём-то умоляюще просит.

– Зачем я здесь? – шепчет Соня. – Ах да. Хочу выбить тебя из сердца. Так, ладно… Что у нас тут… – она закусывает губу и по очереди разглядывает зловещие снаряды, мерцающие во тьме.

Позади, заставив её дёрнуться, раздаётся голос Глор:

– Не можешь быть храброй – притворись! Разницу всё равно никто не заметит, – видимая только Соне, она сидит на краю сцены, свесив свой длинный хвост.

– Ты меня напугала, – цедит сквозь зубы та, крепко обнимая себя руками в попытке унять сумасшедшую дрожь.

Глория по обыкновению начинает заумно и пространственно объясняться:

– Страх – это оболочка, окружающая Зону Комфорта. Страх лишь говорит, что ты покидаешь её. Тут два пути: или шаг назад, или шаг вперёд – в любом случае после этого страх исчезает.