Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 55)

Она вздрагивает:

– А какое лучше?

– «Какое»…

Он швыряет одну из пачек в шкаф и открывает края другой, – зёрна сыплются на глухую чугунную сковороду, точно град. Долго и молча обжаривает. Они становятся маслянистыми, угольно-чёрными, трескаются, и по кухне разливается запах дыма и карамели. Затем в ход идёт антикварная кофемолка с несуразно длинной, точно у патефона рукояткой, и под трескучий хруст перетираемые зёрна начинают источать оглушительный дух шоколада и свежего табака. В глиняной турке – «джезве» – свершается чудо: пышная шапка пены медленно пухнет, а затем бурлит и шевелится, будто живая, даже после снятия с огня. Наконец, кофе бездонного карего цвета переливается струйкой в отполированные пиалки, – и раз, и два.

«Ровно так же темнели его глаза, когда он брал меня возле зеркала. Тогда казалось, что и кожа, и выдыхаемый им воздух источают терпкий аромат Робусты. И кофе, и зеркало, – всё напоминает о нём. Куда ни ткнись – кругом он».

– Это была Арабика, детка, – замечает Глор.

Соня всхлипывает:

– Интересно, они с Ириской тоже? У зеркала? Тоже заказывают пиццу на дом? – и, особенно выделяя: – Пиццу… ранч?

Под сочное «ранч» в комнату со звоном колокольчиков, свиньями и голубями врывается куча цыган. Соня ставит стакан на стол, – так резко, что кофе выплёскивается, – двигает шторы, распахивает настежь окно, и процессия растворяется в потоке хлынувшего снаружи воздуха. В наступившей тишине под потолком поскрипывает лампочка, потревоженная суетливыми птицами – болтается на пожелтевшем от времени проводе. Ветер дует холодом на занавески, раздувая их парусами.

Соня истово захлопывает окна, ныряет в старый шкаф и вытаскивает оттуда тяжеленный топор с рассохшейся рукоятью. Тепло одевшись, с пакетом, набитым памятными вещами она выходит из комнаты как раз тогда, когда пьяная Зойка заносит кулак, чтобы постучаться:

– Сонь! – и она рыгает запахом перегара с лавровым листом. – Дай до получки, а?

Соня закрывает дверь на ключ, поворачивается к ней и с каменным лицом поднимает топор на уровень глаз, на что Зойка машет руками, вприсядку ползёт по стенке и утыкается плечом в косяк.

Когда Соня уходит, она похабно ругается и харкает на её дверь, – вязкая слюна повисает зелёной соплёй.

Прилично подкопанный, заброшенный глиняный карьер находится на берегу зимующей реки, в часе ходьбы от общаги. Прямо над ним, среди продуваемых ветром голых деревьев Соня и находит пустое, подходящее для захоронения место.

Она кидает пакет, опускается на колени и сгребает в сторону снег. Неуклюже тюкает топором о землю. Та отвечает каменным звоном – промёрзла насквозь. Ещё пара попыток – с должным усердием, – но на поверхности образуются лишь незначительные короткие ранки.

Соня стаскивает и заторможено пихает в карман варежки, попадая не с первого раза. Поухватистее берёт топор. И затем неистово колотит им об землю, сопровождая удары криками:

– С хера ли я должна быть доброй? Пошёл вон, сука! Вместе с конём своим злоебучим! Не приближайся! Чмо ты, вот ты кто! Жалкая, трусливая тряпка! Трахай, кого хочешь! Ненавижу! – и, глухо рыча из самых недр: – Уходи… не то я сожру тебя заживо! – и тоскливым шёпотом: – Сука… – и в полный голос: – Су-у-ука-а-а!

Пространство тревожно дрожит, и с веток, искрясь, осыпается иней. Яма углубляется: вот уже угадывается овал, летят во все стороны куски окаменевшей глины. Соня, словно неистовый дровосек, лупит дальше, выхрипывая и ломая слова на вдохе.

– Никакая она не бывшая! Боже… Это я между ними встряла.

Она откидывает с потного лба прилипшую прядь волос и руками выгребает к себе земляные комки:

– Цветок ещё этот сраный, – и, снова дичая: – Я столько отдала тебе! Времени! Оно моё! Отдай моё время, тварь! – она хватает топор, но тут же безвольно роняет его и утыкается лицом в грязную от земли ладонь: – Я думала, ты Бог, а это мне показалось…

Топор снова идёт в дело. От сурового тюка по дну ямы пробегает глубокая трещина. Комки становятся податливыми, мелко крошатся. Привлечённый человеком, прилетает и садится неподалёку пузатый голубь. Соня швыряет в него песком:

– Пшёл вон!

Ошарашенный голубь вспархивает, улетает.

Она колотит по яме дальше, сидя на пятках: отколупывает куски побольше, достаёт их со дна рукой, складывает с краю. Плачет:

– Он достоин мучений. И уроков. И ударов – таких, чтобы голову от земли оторвать не мог! – в глубине рождается глухое ворчание – это в пещере проснулась Вида – тянет заднюю лапу, щурится ото сна. Соня говорит ей жалобно и как-то даже по-матерински: – Да спи же ты, спи.

Ещё какое-то время она потрошит яму, долбя её вдоль и поперёк, затем откладывает топор и снова вытаскивает куски – один за другим, выковыривая их пальцами. Вымученный монолог продолжается:

– Мне нужно… Жизненно необходимо знать, что я никогда – никогда его не прощу. Чтобы ни-че-го, ни крошки памяти о нём не осталось! Чтоб он сгинул, как скучное, никчёмное воспоминание. Чтобы переиначился, перезначился, исчез, будто и не бывало! Ни в каком виде, ни в какой роли, ни даже рядом не стояло, ни словом не задело, ни письмом этим, ни колокольчиками! – Соня давит в себе громкий стон. – Чтоб он боль свою пил по ноткам, по каплям дегустировал, по ниточке распускал и каялся, что мудак такой. Чтобы жил – да, жил! – но так, чтобы хуже смерти было, – и она завершает длинную речь заклинанием: – Пусть я не узнаю тебя ни в толпе, ни на фотографиях, ни имени твоего не вспомню, ни лица. Исчезни из моей жизни. Отменяю тебя навечно. Прощай.

Она кладёт пакет в яму – тот помещается идеально. Сгребает комья в центр. Похлопывает, утрамбовывает – получается могилка, поверх которой встаёт холмиком перемешанная со снегом земля. Долго, ссутулившись, Соня стоит перед ней на коленях, тихо покачиваясь и сжимая топор ледяными пальцами, пока из леса не появляется Глор. Шерсть на её подбородке, груди и лапах блестит от свернувшейся крови, источает железистый аромат.

Соня выпускает топор, встаёт и, не оборачиваясь, идёт к реке, покрытой толстым слоем льда.

– Эй, погоди! – Глория сытой трусцой бежит за ней, оставляя на чистом, как лист, снегу ровную цепочку следов.

Та притормаживает, давая возможность себя догнать.

– Ты куда? – Глор забегает вперёд. – Пойдём домой, а?

Соня ложится на спину, раскидав по сторонам руки и ноги.

– Господи, – шепчет она, глядя в белесое небо. – Забери всё.

И затем катается, воет раненым зверем, желая освободиться от всего этого противоречия, вырвать его из сердца, из головы и из жизни, – избавиться от привязанности и получить долгожданное освобождение. Снег липнет на одежду, красит чёрное белым.

Глория со скучающим видом наблюдает за театральным катанием тела, время от времени дыша на мякиши передних лап. Наконец Соня подползает к ней и говорит:

– Мне придётся убить его.

Глория, поперхнувшись, закашливается, и у неё кратковременно дёргается глаз. Нарочито медленно она трёт испачканный кровью подбородок, размазывая её по щекам.

– Прости… Перо в горле застряло. Ты всегда можешь на меня положиться, – и она хищно облизывается.

– Голубя схомячила? – Соня, лёжа на боку, косится на её лапы. – Я теперь голубей ненавижу, – и она снова утыкается взглядом в бесконечность холодного неба. – Как и он.

– Это означает лишь то, что голуби существуют, а не то, что они имеют к нему отношение, – глаголит заумно Глория, что никак не вяжется с её окровавленным лицом. – Это он относится к ним. Голуби первичны, они сами по себе, а он уже позже стал к ним относиться именно так. Они были и раньше, до вашего знакомства, а не созданы им конкретно…

Соня запускает заледеневшие руки глубоко в карманы и в правом натыкается на острый угол визитки. Добывает её наружу, читает: «Клуб Анаконда». Нарисованная чёрная змея так смахивает на Ирискину татуировку, что на голову опрокидывается новый ушат боли.

Закусив губу, Соня суёт визитку обратно. Цедит сквозь зубы:

– Я разберу тебя на запчасти – всё, что ты дал мне. Вытесню другими людьми… – и горько добавляет: – Дурак… Какой же ты дурак, что решил убиться моими руками.

…И через день на вечеринке, посвящённой шибари, она знакомится с Даймоном, а затем приходит на поркопати.

Глава 38

Каждый из них до такой степени боится своей истинной природы, что готов весь день бороться с тем, на что дрочит по ночам

(Алекс Гой, «Всем спасибо»).

Соня приходит в клуб задолго до начала вечеринки, и не подозревая, какой сюрприз ожидает её в конце.

Бармен с дежурным лицом гостеприимно впускает её в интимный полумрак.

– Я от Ангелики, – говорит она.

Тот согласно кивает и показывает на гардероб:

– Проходите, – и, словно нейтральный Бог, тут же интересуется: – Как дела?

Соне хочется вывалить ему про своё отчаяние, страх, голубей и цыган, чтобы услышать самый жизненный совет на свете, – как на исповеди у священника, который спустя минуту уже забудет про её существование.

– Да нормально, спасибо, – она вешает куртку и, громко процокав каблуками мимо свисающих с потолка цепей и верёвок, проходит к низкому диванчику, стоящему в дальнем углу зала.

Что за идиотское слово это – «нормально»…

Бармен берётся натирать полотенчиком стаканы, – ткань попискивает о стекло, – попутно рассказывая напарнику про вчерашний экшн60 с подвешиванием на крюках, и как один увесистый парень захотел повиснуть «только за коленки».