Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 36)

– Привет, – отвечает ему, замявшись. – Ты как?

– Я? – он не улыбается. – Рад, что Вы позвонили.

– Как рука? – спрашивает она.

– Рука? А, нормально рука…

– Я просто… не хочу тебя потерять, – правда выпадает изо рта, как гладкие, отполированные морем камешки.

– Вы так прекрасны, леди, – в трубке слышится его грустный голос, от которого хочется разрыдаться. – Прекрасны и чудесны.

Секунды тянутся, словно резиновые.

– Вы, – нарушает затянувшееся молчание он, – подарили мне столько любви и нежности…

– Не знаю, возможно ли нам остаться друзьями, – Соня отчаянно стискивает трубку непослушными пальцами.

– Как Вы себя чувствуете, леди?

– Как будто вышла с балкона.

– Нет, пожалуйста… – он запинается. – Вы… Вы мне… очень… не-без-раз-лич-ны… Вы прекрасны, леди. Правда. Во всех смыслах. И я Вас люблю, – из телефона слышатся лучшие слова в мире. – Спасибо за всё… И… за грудь. Это было бесконечно глубоко. Вы понимаете.

– Да… понимаю.

Он умолкает. Тяжёлые секунды отмеряют тягучее время.

– Хочешь… я… вернусь? – спрашивает она.

Он молчит, и тишина на том конце становится удручающей. Он молчит, молчит и молчит. Молчание чёрными лентами мотыляется по ветру, хлещет по лицу и липнет к телу. Мускулистые цепкие щупальца скручивают живот.

– Алё? – слово булькает, будто маленький камешек в воду.

– Да, – отвечает он, подтверждая, что связь есть.

– Мне… приехать? – спрашивает Соня и, не в силах услышать, как он произносит отказ этим своим голосом, торопливо добавляет: – Тебе нужно время, чтобы подумать, да?

– Да, – облегчённо вздыхает он. – Подумать. Если Вы сейчас приедете, то мы порвём, вскроем опять друг друга. Но, может, случится чудо, и всё изменится.

– Через месяц скажешь?

– Да, хорошо, – говорит он, после чего скомканно прощается и отключается первым.

Соня роняет руку с зажатым телефоном на колени, и на неё обрушивается кромешная, убийственная тишина, которую нарушает безапелляционный, правдивый до тошноты голос Глор:

– Он не перезвонит.

Воздух становится убийственно ледяным.

– Это неправда! Ты врёшь! – надрывно кричит Соня. – Он же сказал, что любит!

Глор оскорблённо уходит в угол кровати, плюхается на зад и с апломбом заворачивает вокруг себя длинный хвост. И принимается ковыряться когтём между коренными зубами.

Вчера вечером она исчезла, а вернулась только под утро с окровавленным подбородком и бездонными зрачками, заполонившими радужку глаз. Лапы были в липком и красном, и она, взгромоздившись на словари, принялась увлечённо лизаться шершавым – кошачьим – языком. Видать, после ужина мясные волоконца застряли в зубах, – их-то она сейчас и выковыривает.

Соня устало отворачивается.

И затем начинается её личный ад под названием «Ожидание».

Телефон молчит.

«Если в мире и существуют изощрённые пытки, то это – одна из них, самая утончённая. Вместо сердца теперь дыра, прожжённая кислотой, и внутри неё, как в норе, сидит бессловесная жуткая тварь. Она отвратительна, воняет гнилыми зубами и сырой древесиной, – должно быть, так пахнет смерть. Я превращаюсь в одно большое, бесконечное, безграничное ожидание».

До пяти утра Соня мается бессонницей, слушая, как по столу и полу бегают, шурша лапками, полчища тараканов. Когда за окном начинает брезжить рассвет, изнурённая ожиданием, с чугунной головой она проваливается в небытие и тут же выныривает обратно, в тревожную явь, только чтобы в неловкой надежде схватить телефон и вновь убедиться – ни звонка, ни сообщения нет.

Она листает присланное ранее, перечитывая его: «Люблю Вас искренне, волшебная, милая, нежная, чудесная, страстная леди!», «Умничка с божественным всем», «Лапушка», «Сырки купил» и короткое, восторженное «Уи-и-и!», как исключительный возглас по поводу какого-то радостного события, – какого – уже и не вспомнить. Короткие факты собраны в маленькие, чёрные буковки, и она трогает их подушечкой пальца, едва прикасаясь к экрану.

«Это был хардкор40, но теперь-то урок пройден, и можно вернуться к Тебе, домой. Я сама виновата. Это я провоцировала Тебя на жестокость. Ты просто хотел помочь, вот и всё».

– Да он просто показал тебе, – вклинивается в тоскливое ожидание Глория, – как сильно ты сама себя ненавидишь!

Соня безжизненно смотрит на телефон – опять пусто – и кладёт его возле подушки:

– Мне так нужны обнимашки… И прижиматься к нему во сне, понимаешь? – она скручивается на кровати, по-детски обхватив острые коленки руками и утыкаясь в них носом.

– Близости тебе не хватает. Прикосновений, – Глор, разминаясь, поочерёдно выпускает и втягивает когти, плюхается рядом и старательно обнимает её, насколько хватает лап.

– Я забываю его запах, скоро не вспомню лица, и всё это означает одно: мою неизбежную смерть, – из опухшего носа высачивается и капает на постель скупая слезина.

– Воу-воу! – Глория скорчивает гримасу. – Давай только без пафоса, ладно? Не много ли смерти тебе одной?

– Я отдала ему власть над собой и телом. Война проиграна. Он отобрал все мои оргазмы. Всё кончено. Всё давно уже кончено.

– Оргазмы, ага! Слыхали? – Глория закатывает глаза. – Отобрал у неё! – и она, поскрипывая зубами, вполголоса матерится.

Соня снова берёт телефон, смотрит на экран и кладёт обратно, – не проходит и трёх минут.

«Нет никакого выбора, одна пустота вокруг, и куда ни глянь – везде она. Будто бы вся планета покрыта океаном, а я – маленькая, забытая всеми – в лодке без вёсел плыву сквозь туман, холодный и липкий».

С навязчивой периодичностью она заглядывает в телефон.

«Даже если он потерял мой номер, есть множество способов дать ответ. Но нет. Он молчит. Уже с утра я ощущаю отчаяние от того, что и этот бесконечный день снова придётся прожить в ожидании».

«Сегодня ровно два месяца».

«…Три. Неизвестность – это хуже всего. Он не мог забыть. Просто прождал этот срок. „Чуда“ не произошло. Но три месяца – это даже уже не два. (Лист в этом месте исчёркан и продырявлен ручкой). Нет выбора. Ничего от меня не зависит и не зависело никогда. Разве что решение воплотиться, принятое на небесах душой. И возможность уйти досрочно».

Глория отлучается, и Соня достаёт из аптечки пачку снотворного. Вытряхивает таблетки на ладонь. Одна, две, пять… Она сбивается со счёта и методично, по одной съедает их все, запивая из банки сырой водой. Зарывается, не спеша, в одеяло, и уже там, в безвоздушном пространстве, её мир начинает плыть, засасывая мутнеющее сознание в головокружительный водоворот. На фоне цветастых, пляшущих в темноте пятен Соню затягивает было в бездну, но невнятное: «Эй, детка…» резко выдёргивает её на поверхность, точно плотвичку, подсечённую удачливым рыбаком.

С титаническим усилием она открывает глаза и обнаруживает Глор – размытое привидение, с мышью в зубах.

– Чёрт! – вскрикивает та, и серый трупик гулко плюхается на пол. – И на минуту оставить нельзя!

Шуршание бумаги, усиленное во сто крат, ужасающе скрежещет в ушах.

– Риск внезапной остановки дыхания во сне, – кошкодева торопливо читает инструкцию к таблеткам, под действием которых Соня проваливается в бездонно-глубокий сон. – Синдром ночного апноэ41. Галлюцинации.

Дальше она щерится, трясёт Соню за плечо, но безрезультатно, – препарат продолжает действовать.

– Автобус… – бубнит та сквозь дремоту. – Товарищ водитель, а куда мне надо?

Автобус – тот самый, с серыми шторками – резко тормозит, и она кубарем валится в проход. За рулём вместо водителя сидит он – её мужчина – и улыбается, но нездорово, хищно. Пригнувшись под перилами, отделяющими водительское место от салона, он шагает к ней и склоняется так низко, что видны нефритовые крапинки на тёмной радужке глаз. Зловеще, смакуя каждую букву, говорит:

– Выбирайте, л-л-леди: я или воздух?

– Ты, – не раздумывая, отвечает Соня и тянется, чтобы обнять.

Он выворачивает ей руку – резко, – и она, вскрикнув, сгибается пополам. Вертикальная стойка позади становится местом пытки. Неизвестно откуда взявшейся верёвкой мужчина привязывает её за запястья к поручню и злобно кричит в лицо:

– Я или воздух?

– Ты, – отвечает на выдохе Соня. Так долго ждала, и вот…

Из кармана комбинезона, на груди которого написано: «Everyone comes back home42», он извлекает прозрачный пакет и, напялив его ей на голову, туго утягивает за ручки на подбородке. Нащупывает под чокером желобок на шее, где пульсируют крупные вены. Давит на них. Его лицо так близко: бездонные зрачки немигающих глаз видны даже через мешок, а ноздри раздуваются точно у возбуждённой ипподромной лошади, вышедшей на беговую дорожку.

– Удушение чревато остановкой сердца, – слышится поучительный голос Глор откуда-то из параллельной Вселенной.

В голове раздаётся тиканье гигантского метронома, отмеряющего равномерные куски утекающей жизни. Три глотка, и воздуха больше нет. При вдохе тонкий целлофан жадно втягивается в рот, и Соня дышит всё чаще, всё отчаяннее.