Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 35)
«Так Ириске цветок и не отвезла… Ну да она простит. Купит новый, закажет дубликат ключей».
Пальцы натыкаются на конфету. Она вытаскивает её, несколько секунд общупывает, точно слепая, и даже наполовину разворачивает фантик. Скручивает обратно. Всхлипнув, пихает её обратно, в самую глубь кармана.
Здесь густые заросли пижмы, так что машинист не сразу её и заметит. Ждать не приходится. Гудящий поезд появляется из-за поворота, освещая дорогу налобным локатором. Стрекочут, поют провода. Соня бросается к гладкому, отполированному рельсу, – под ногами хрустит, перекатываясь, щебёнка, – падает на колени, хватается за него и наваливается, больно ткнувшись ключицами в холодную сталь. Пухнут, жирнеют на шее вены. В висках галопирует пульс.
Паровозный гудок, похожий на рёв оленя, пронизывает пространство. Из-под колёс вздымается серое, непроницаемое облако металлической пыли, – поезд пытается тормозить. Грохот всё ближе, земля дрожит. Соня роняет враз отяжелевшую голову на шершавую шпалу и сильно зажмуривается.
«Вот и поезд», – успевает подуматься ей.
В ту же секунду ей в бедро через толстую ткань балахона вонзается тысяча острых игл. Боль такая, что Соня с криком отпрянывает.
На ноге, демонически подвывая, болтается крупная чёрная кошка, – и не просто висит, а бешено жрёт её, сквозь балахон, с остервенением впиваясь в мышцы на всю глубину клыков! В секунду Соня хватает упругое тело, пытаясь отодрать его от себя. Не тут-то было! Громко урча, чудовище втискивается ещё и когтями. Боль ослепляющая.
В рывке, сцепившись в комок, они скатываются по насыпи в пижму, увлекая по ходу крупные камни. Внизу кошка отпрыгивает прочь, словно хорошо накачанный мяч, оставляя обессиленную Соню валяться в кустах.
Ещё слышится грохот стыковки и лязг колёс, – поезд нехотя тормозит, – а затем наступает оглушительная тишина, которую нарушает одинокое, раскатистое щебетание зяблика.
Соня лежит ничком. Волосы растрёпаны, по истерзанной, распухшей ноге стекает, рисуя кривую дорожку, густая кровь. Хрустя гравием, приближаются и стихают шаги.
– Эй… – звучит обеспокоенный, но вместе с тем язвительный голосок. – Ты там как, детка?
Нога полыхает огнём.
– Эй… – повторяется снова, и на плечо опускается лапа. – Машинист уже сообщил диспетчеру, и нам бы… Короче… Пора валить!
Соня поворачивает голову на голос и встречается лицом к лицу с… кошкой, у которой вместо морды сияет начищенной новогодней игрушкой ехидная женская рожа, ухмыляющаяся от уха до уха, – чернокожая рожа!
– А-а-а! – взвизгивает Соня так резко, что зяблик затыкается. – Ты что такое?
– Меня зовут Глория39, – отвечает та, обиженно поджав пухлые, окровавленные губки. – Могла бы уже давно меня и заметить, на минутчку, – и она протягивает лапу, представляясь более полно: – Кошкодева Глория. Можно просто Глор. Я только что спасла твою жопу, но не стоит благодарить.
Во рту внезапно пересыхает. Двумя пальцами, осторожно Соня пожимает протянутую, липкую от крови лапу, с каждой секундой всё более уверяясь, что крыша её уехала.
– Прости, детка, но я повторюсь, – рассудительно повторяет Глория, тщательно утрируя дикцию. – Нам пора срочно валить отсюда.
В общаге им удаётся пройти незамеченными, – внешний вид неизбежно бы вызвал кучу вопросов и, как следствие, сплетен. Соня закрывается изнутри, – на два оборота, – и идёт прямиком к кровати, на которую валится, не раздеваясь.
«Мама за такое б убила».
На короткое мгновение её сущность наполняется облегчением и радостью, будто выпущенная после долгих лет тюрьмы на свободу. Под боком странное создание по имени Глория медитативно натаптывает лапами подобие гнезда и затем сворачивается калачиком. Чёрное тельце, будто стационарная печка, излучает тепло, и Соня забывается коротким сном.
…Просыпается она заполночь. За дверью царят тишина и покой, – хорошо. Какое-то время Соня лежит в темноте, припоминая события последнего дня. Она ушла от него. Вернулась в общагу. Был ещё поезд и кошкодева Глория. Привидится же такое… Нога полыхает от боли.
Под боком лежит что-то горячее, и Соня настороженно приподнимается на локте, – там, в темноте чернеет мохнатый комок! Она шарит по обоям в поисках выключателя, находит его, и тусклый свет настенной лампы заливает пространство комнатки.
От комка отделяется ушастая голова, поворачивается к ней, обнаружив всё то же чернокожее человеческое личико – правда, с настоящими кошачьими усами, торчащими, словно антенны по сторонам, – и, жмурясь, недовольно бурчит:
– Ну свет-то ещё зачем? И так же всё видно!
Соня садится ровно, трёт интенсивно лицо, моргает и, приоткрыв рот, во все глаза таращится на кошкодеву, – та сладко зевает, обнажая клыкастые, ослепительно белые зубы.
– Значит, ты настоящая, – произносит Соня едва различимым шёпотом.
Проигнорировав недоверие, Глория распрямляется в длинную колбасу, самозабвенно потягиваясь. Затем поднимается на лапы, выгибает спину крутой дугой, – так, что скрипит хребет, – и встряхивается, от чего шерсть на всём теле встаёт дыбом.
– Может хватит уже убиваться? У меня когти не казённые! – ворчит она, с сожалением разглядывая один из них, треснутый, на правой передней лапе. – Хоть бы кто о машинистах подумал, а то размажутся кишками по шпалам, а им потом… – она принимается за отжёвывание полуотломанного когтя и потому заканчивает фразу звуками: – Мнём, мнём, мнём…
– О-о-о… – Соня ошарашенно трясёт головой, давит на виски и зарывается пальцами в спутанные, с застрявшими веточками пижмы и мусором волосы.
Потом сползает с кровати и на цыпочках пятится к двери.
– В душ? Иди, иди, – Глория выплёвывает кусок когтя. – А я тут водички накипячу. Чаю попьём.
Она с лёгкостью прыгает с кровати на стол, удачно затормозив перед банкой со старой водой; вылавливает оттуда дохлого таракана, ловко суёт кипятильник, втыкает в розетку вилку.
– Ла-а-адно, – соглашается Соня, нервно хихикнув.
Она стягивает через голову перепачканный балахон, откладывает его и надевает халат. Сильно хромая и прихватив с собой полотенце, уходит в общаговский душ, – уходит в надежде, что эта творческая галлюцинация по имени Глория сможет и отключить кипятильник тоже.
Тёплая вода смывает грязь, щиплет раны, и это так ощутимо, так физически остро, что Соня тихонько плачет.
Когда она возвращается в комнату, там уже вовсю хозяйничает Глория. Кипятильник, слава богам, выключен, и даже заварен чай. Растянув рот в широченной улыбке, кошкодева вытряхивает на потёртое, треснутое блюдце один за другим два шоколадных сырка, освобождая их из фольги. Последнюю она комкает в рыхлые шарики и, выкрикнув радостное «Пи-и-у!» и ещё «Бинго!», поочерёдно запуливает в мусорное ведро.
Откуда появились сырки, Соня спросить не решается.
– Значит так, – Глория с матёрым видом разглядывает её разодранную, сильно опухшую ногу. – Сейчас буду тебя лечить.
– А ты умеешь? – с опаской спрашивает Соня, садясь на стул.
Вместо ответа та прыгает к ней на колени, крепко обнимает лапами бедро, вжимается жарким телом и трактороподобно мурчит. Через пару минут боль стихает, и Глория, ритуально отряхнув лапы, возвращается на стол, где победно усаживается на кривую стопку из академических словарей. Нога на удивление болеть перестаёт.
Молча, поочерёдно Соня и Глор отхлёбывают из банки чай. Соня берёт сырок, откусывает, – он оказывается ванильным, – с усилием глотает и всхлипывает.
– Эй, ты чего? – у Глории подёргиваются усы.
Та не отвечает. Слёзы безостановочно капают на пальцы трясущейся руки и на халат. Она откладывает надкушенный сырок, перебирается на кровать и зарывается лицом в подушку:
– Сырок… Пицца ранч… И шарик… И кроссовки… Там был мой до-о-ом… Понимаешь? Дом!
Рыча, она отбрасывает подушку, лупит в стену ладонями и остервенело вгрызается в пальцы до оглушающей боли.
– Где же… тут… – Глория копается в коробке, где складированы лекарства. Находит нужные таблетки, выковыривает одну.
– Ы-ы-ы! – хрипит Соня, скатываясь на пол. Вены на шее пухнут, вздуваются червяками.
Глория прыгает к ней и патетически восклицает:
– Так! Быстро съешь эту хрень!
Та безобразно всхлипывает, берёт слюнявой рукой таблетку, после чего, отобрав пачку, съедает ещё две.
– Одну! – шипит Глория. – Вот дура-то! Дура и есть!
– Да пошла ты! Разоралась тут! Иди на маму свою ори.
– О-о-о! Дай сюда! – Глория выхватывает пачку и возводит глаза к потолку. – Мне, пожалуй, тоже не помешает! – она выуживает ещё таблетку и муслит её языком. – Слушь, гадость какая!
Препарат даёт чувство глубокого безразличия, и вскоре они обе погружаются в исцеляющий, медикаментозный сон.
…Сумку с вещами Соне возвращают назавтра, – водитель маршрутки находит адрес, написанный внутри дневника, – так что все платья вместе с тоскливым описанием мучительных отношений опять оказываются у неё.
Так случается, когда продолжаешь жить дальше.
Глава 23
Соня звонит, правильно набрав номер только с третьего раза. Ладони потеют, сердце колошматит о рёбра.
– Алло?
Его голос, такой знакомый и родной, поглощает её с головой. Она вжимается ухом в телефон, изнемогая от желания вобрать каждый полутон и шорох, окружающие его там, вдали.
Тогда как она – здесь.