Ольга Орлова – "Берег" (страница 2)

Надо же. Не такой дурак, как местами выглядит.

— И что? — спросила я.

— И ничего. Просто танки обычно побеждают.

— Только если их бояться.

— А ты не боишься?

Я хмыкнула, поправила папку под мышкой и пошла дальше.

— Я? — сказала я через плечо. — Петя, я в этой жизни боюсь только двух вещей: тупых педиатров и растворимого кофе. Все остальное переживаемо.

Он догнал меня за несколько шагов.

— У тебя руки дрожат, — сказал он тихо.

Я посмотрела на свою левую руку, сжимавшую термос. Пальцы и правда едва заметно дрожали. Я сильнее стиснула их.

— От холода.

— В коридоре тепло.

— Значит, от злости. Ты меня утомил.

Петр сунул руки в карманы и замолчал.

Так мы дошли почти до самой аудитории.

Я чувствовала, как с каждым шагом внутри становится все пустее, будто кто-то вычерпывает меня ложкой изнутри, но упрямо не сбавляла темпа. Тело хотелось выключить из сознания, как выключают назойливую музыку в соседней комнате. Оно мешало. Оно все время чего-то хотело: спать, есть, лечь, перестать. Слишком много требований для такой ненадежной конструкции.

В конце коридора висело большое зеркало в темной раме — старое, слегка мутное. В него обычно никто особенно не смотрелся, потому что утром все и так знали, что выглядят плохо. Но я скользнула по нему взглядом.

На секунду мне показалось, что в отражении я движусь чуть медленнее, чем на самом деле.

Ерунда.

Недосып.

Я перевела взгляд и увидела себя так, как увидел бы любой другой: тонкое лицо, темные круги, собранные волосы, прямой подбородок, глаза чуть ярче обычного — от усталости, конечно. И все равно вид вполне рабочий.

Не разваливаюсь же. Значит, все нормально.

— Последний шанс, — сказал Петр. — Я вполне убедительно вру, между прочим.

Я фыркнула.

— Это да. Лицо у тебя честное, как у преподавателя латыни. Никто не заподозрит.

Он чуть улыбнулся.

— Так что?

Я остановилась у двери аудитории, взялась за ручку и только тогда посмотрела на него по-настоящему прямо.

— Слушай меня внимательно, красавчик, — сказала я негромко. — Я не падаю. Не разваливаюсь. Не ною. И если я однажды скажу, что мне нужна помощь, ты об этом узнаешь без всяких двусмысленных намеков. Но сегодня, к счастью для всех, такого исторического события не произойдет.

Петр смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Ладно, — сказал он.

И добавил, уже совсем тихо:

— Тогда хотя бы не геройствуй лишнего.

— Я не геройствую, — отрезала я. — Я живу.

Я толкнула дверь и шагнула внутрь.

Из аудитории сразу ударило теплом, голосами, запахом бумаги, ручек, дешевого парфюма и чьих-то мандаринов. Кто-то махнул мне рукой, кто-то уже спорил о билетах, кто-то дописывал домашнее задание в последний момент.

Я кивнула кому-то в ответ и пошла между рядами.

И в этот момент пол под ногами как будто едва заметно качнулся.

Я не остановилась.

Только сильнее сжала термос и чуть выпрямила спину.

Никто ничего не заметил.

И хорошо.

Глава 2. Нормальная жизнь Инны

Будильник прозвенел в шесть двадцать.

Я открыла глаза сразу, как будто и не спала вовсе, а просто на какое-то время закрыла веки, чтобы они не пересохли. В комнате общежития было темно, душно и тихо. Соседка на второй кровати сопела, уткнувшись носом в стену, за окном шуршал редкий дождь, а батарея под подоконником еле теплела, словно тоже не очень хотела включаться в этот день.

Я полежала несколько секунд, глядя в потолок.

Тело было тяжелое. Виски ломило. Во рту пересохло, как после бессонной ночи в приемном. Под левой лопаткой тянуло тупо и неприятно, кажется, вчера опять долго стояла в неудобной позе, пока перестилала пациента. Ноги гудели, хотя я лежала.

Ну и что.

Я откинула одеяло, сразу нащупала ступнями холодный пол и села. В голове слегка качнулось. Не сильно. Ничего такого, на что стоило бы тратить внимание.

На стуле у кровати с вечера лежали аккуратной стопкой вещи: темные джинсы, синий свитер, носки, белье. На столе — раскрытый конспект по педиатрии, рядом пачка ручек, два маркера, полуобглоданное яблоко и телефон, поставленный на беззвучный режим.

Телефон мигал.

Три сообщения от старосты. Одно — от Петра. Пять пропущенных от матери.

Я машинально взяла телефон и, прежде чем посмотреть время, нажала на имя матери.

Та ответила сразу. Конечно.

— Ну наконец-то, — сказала Екатерина Александровна таким голосом, будто я не спала, а нарочно где-то шлялась. — Я уже думала, ты решила исчезнуть.

Я встала, нащупывая носком тапок.

— Доброе утро, мам.

— У кого как. Я-то уже с шести на ногах.

Я посмотрела на экран.

Было шесть двадцать три.

— Мам, сейчас шесть утра.

— И что? Нормальные люди в это время уже живут, а не валяются.

Я промолчала. Вытянула из-под стула спортивную сумку, достала из нее полотенце и пошла к чайнику.

На общей кухне в такое время всегда было особенно пусто. Только тусклая лампа под потолком, запах старого линолеума, вчерашнего супа и заварки, прилипшей к краю чьей-то кружки. Я поставила чайник, прижала телефон плечом к уху и открыла банку с кофе.

— Я тебе вчера звонила, — продолжала мать. — И позавчера тоже, между прочим.