Ольга Одинцова – Покой летящего воланчика (страница 3)

Я посмотрела на Стерхова и улыбнулась. Мне было так приятно получить поддержку от учителя… А не просто от какой-нибудь Насти, которая вечно какую-то ерунду читала на переменах. Антон Ильич стал первым, кто не смеялся над моими текстами, над романтическими образами, которых я всегда стеснялась, и лирикой, которая всем казалась такой несовременной. Кажется, он тот человек, которому можно доверять. К тому же Стерхов сразу ко мне хорошо отнёсся. На душе стало как-то очень легко. Чувство одиночества в творчестве, да и не только в нём, начало отступать.

– Ну всё, беги на физкультуру, а то ваш учитель, наверное, ругается сейчас на меня, – произнёс Стерхов, формируя тетради параллельного класса в аккуратную ровную стопку.

– Антон Ильич… извините, я…

– Что случилось? – он внимательно заглянул в мои опущенные от неловкости глаза.

– Моя тетрадь пустая. Я не выполнила ваше сегодняшнее задание…

Стерхов засмеялся.

– Понятно. Я так и подумал, – он перебрал пачку тетрадей и вытащил мою. – На, держи. Дома напишешь, завтра отдашь, скажешь, что забыла сдать её мне сегодня.

Учитель хитро улыбнулся и подмигнул мне. Я засияла, радостно закинула тетрадь в рюкзак, кивнула и, окрылённая, опрометью выбежала из класса, направившись в спортивный зал. Я снова была не в силах отблагодарить его из-за собственной застенчивости, которая в такие моменты вставала комом в горле.

В коридоре я влетела прямо в старосту, ту самую Лизу Васильеву, которой до всех есть дело, и для этого достаточно длины её носа.

– Черкасова, чего носишься? Чуть не снесла меня!

От резкой остановки что-то хлопнуло об пол. Я посмотрела под ноги и оглянулась – мой рюкзак был не закрыт, видимо из-за моей невнимательности.

– Что ты здесь делаешь? – почему-то спросила я Лизку.

– Твоё какое дело? В учительскую физрук послал. Что… ты не сдала задание по литературе? – спросила Лиза, подняв мою предательски упавшую тетрадь с пола вперёд меня. Я почувствовала, как тревожность заставляет мои щёки бледнеть, затем пылать.

– Отдай мне, я тороплюсь успеть на физру, – могла лишь буркнуть я, протянув руку.

Лиза раскрыла тетрадку и увидела пустые строки под сегодняшней датой.

– Ты что, не выполнила задание?! И даже не удосужилась записать его! Ну и дела, Черкасова! С ума сошла? Да-а-а, я и не представляла, что ты можешь такое выдать! Влюбилась что ли? – странно хихикнула староста.

Резким движением я выхватила из её рук тетрадь. Староста округлила глаза.

– Ты что делаешь? Совсем больная?! – крикнула Лиза вслед мне, убегающей в спортзал.

Тем же вечером, переделав все домашние задания, включая то, которое пообещала Стерхову, я села за ноутбук и начала писать новый текст под впечатлением этого дня. Из меня снова полились образы, метафоры, эмоции… Я писала и вспоминала улыбающееся лицо и поддерживающие слова учителя, которые так придавали мне сил и мотивировали.

Так много и так увлечённо за присест я ещё не сочиняла. Было ощущение, что кто-то диктует мне целые фразы, предложения, а я только записываю. И получалось что-то удивительное, новые тексты казались мне вовсе не моими. Они лились легко, получались цельными, в них чувствовалась уверенность, а необычные идеи сочетались с глубокими смыслами. Да, они наверняка были не идеальны. Я печатала абзац за абзацем, как одержимая, полностью осознав, что могу это делать; более того, имею полное право, основанное на таланте, продолжать то, чем я лишь баловалась под неодобрительные возгласы родителей.

Кстати, о родителях. Когда они пришли с работы домой, естественно, сразу же принялись по очереди журить меня за химию в воспитательных целях. Папа был в большей степени недоволен лишь тем, что ему придётся отпрашиваться с работы, чтобы прийти ко мне в школу по такой унизительной причине, но меня всё же не ругал. Он знал, что я, как и он в своё время, не собиралась связывать свою жизнь с химией, поэтому отнёсся к вызову как к занятному приключению.

Ночью я не могла уснуть и ждала наступления утра, чтобы скорее прибежать в школу и сдать письменное задание Стерхову. А ещё мне жутко хотелось поделиться своим новым текстом.

Наутро в школе я появилась как никогда рано. Кабинет литературы ещё был закрыт. Я села на банкетку в коридоре в ожидании учителя, прислонившись к холодной стене, отчего по спине пробежали мурашки, и я поспешила отпрянуть, чтобы не простудиться. С лестницы послышались шаги. Потом послышался голос Антона Ильича и звон связки ключей.

С кем он говорит? Чёрт, только не…

Староста шла с ним, прижимая к груди классный журнал. Вот припёрлась же она с утра пораньше! Как мне незаметно отдать ему тетрадь?

– О, Ольга! – увидел меня Стерхов и словно подпрыгнул, затем открыл ключом дверь класса. – Заходи, конкурс надо обсудить. Хорошо, что ты пораньше пришла.

Фу-у-х, гора с плеч. Васильева хмыкнула, приподняв бровь, но ушла.

– Спасибо, что сказали про конкурс, а то она бы от меня не отстала, – проговорила я на выдохе и бросила рюкзак на стул за первой партой перед учительским столом.

– Старосты, они такие, – улыбнулся Антон Ильич и зажёг свет, а потом выключил, когда понял, что день предстоит вполне солнечный и так будет даже лучше. – Я уж не стал, конечно, при ней спрашивать о задании, которое ты вчера не удосужилась сделать.

Мне стало неловко, но учитель тут же добродушно рассмеялся, и я вновь расслабилась. Однако всё же поспешила достать из рюкзака тетрадь и распечатанный текст, который написала вчера. Стерхов тут же выхватил и то, и другое у меня из рук и удивлённо воскликнул:

– Это то, что я думаю? Ты принесла мне почитать свой новый текст? – Антон Ильич просиял и тут же принялся читать, приняв свою любимую позу – облокотившись об учительский стол.

Как он понял, что я принесла новый текст? У меня настолько огромные синяки под глазами? Чёрт, надо было их как-то замаскировать. Теперь подумает, что я всю ночь напролёт сочиняла, лишь бы быстрее к нему прибежать показывать…

 Антон Ильич потянулся к органайзеру с канцелярскими принадлежностями на столе и выхватил зелёную ручку, чтобы по пути править несовершенства.

– Послушай, могу я пока оставить его у себя? Хочу подробнее вчитаться, потом обсудить с тобой детали, которые можно будет отредактировать.

– Да, конечно, без проблем. Я специально для вас распечатала…

«Что я несу? Специально для ва-а-ас… А ну остановись!»

– У тебя какой первый урок?

– Химия.

– Тогда иди, готовься. На днях тебя учительница костерила в учительской.

От стыда мне захотелось напялить скафандр и улететь на Марс, но я лишь покорно кивнула, медленно взяла рюкзак за лямку и побрела к выходу из класса.

– Кстати, англичанка за тебя заступалась. Просила учительницу химии хотя бы тройку тебе поставить. Да, представляешь, так и сказала: «Черкасова химиком не будет, у неё способности к языкам и литературе, оставьте её в покое». А та отказалась. Нет, мол, дело принципа. Ну, ты не раскисай. Держись!

С этими словами в ушах я побрела на свою очередную еженедельную смертную казнь, состоявшую из химических элементов, валентностей и унижений. Наше глупое расписание было составлено так, что первым уроком сегодня была химия. Так что училка не преминула воспользоваться возможностью в очередной раз уколоть меня:

– Черкасова! Отец-то придёт сегодня?

Я кивнула ей в ответ. Какой же у неё мерзкий голос!

После уроков приехал папа. Я встретила его, и когда мы шли с ним через весь коридор к кабинету химии, то чувствовала на себе презрительные взгляды всей школы. Мне казалось, что все только и думали о том, какая Черкасова двоечница.

Я открыла старую деревянную дверь кабинета и просунула голову. Химоза заметила меня и пригласила нас войти. Она выглядела менее спесивой, чем обычно, когда я сижу на её уроках. Вот что отец животворящий делает!

Мой папа, стройный и симпатичный брюнет в сером костюме с отливом сел перед её учительским столом. Она будто не знала, с чего начать. Я впервые видела её отчего-то растерянной, а не грозным диким буйволом. Догадывалась, наверное, что я делилась с родителями тем, какими словами она бросается в мой адрес, поднимая меня на смех перед всем классом. И что алкоголиками нас всех считает. Это мою-то семью! У нас одна подаренная кем-то на родительскую свадьбу бутылка вина годами пьётся и всё никак не кончится. Было обидно.

Тем временем, их тихий разговор таки начался. Химоза пыталась донести до папы мысль о том, как же я бедная, с колом по химии буду жить свою жизнь. Не просчитав валентности! Нет, можно, конечно, в жизни делать всё что угодно, но такого!.. Это возмутительная, непростительная наглость!

– Ну вы понимаете, она не собирается химией заниматься… У неё сейчас главное английский, русский, литература… Она гуманитарий.

– Так, ну и что же, теперь химией не заниматься?.. У вас самого-то есть образование? – резко и панибратски спросила химоза. Она явно представляла его в своих в мыслях не в деловом костюме, в котором он к ней наведался, а в синей рабочей робе с огромным гаечным ключом в измазанных чёрных руках. Впрочем, я и в этом особой проблемы не видела.

– Ну да, а как же, есть кое-какое… – подыграл ей папа, будто нехотя отвечая. Он сидел в уверенной позе, нога на ногу, блестящий носок его начищенных туфель играючи покачивался вверх-вниз.