Ольга Одинцова – Покой летящего воланчика (страница 4)

– Какое же? Что окончили? – поймалась она на крючок, припав к учительскому столу всей грудью.

– Институт международных отношений, – таким же скучающим тоном парировал папа. Я стояла у дверей, чтобы никто не вошёл, но сама давилась от смеха.

Химоза икнула от ужаса и откинулась на спинку кресла, не ожидая такой подставы. Разговор переставал быть томным.

– Ну так, значит, вы… Образованный человек, и наверняка вам пригодилась химия? – пыталась продолжить свою мысль химичка.

– Да, действительно, помню-помню, как-то было дело, пригодилась… – медленно закивал папа, делая вид, будто что-то старательно пытается вспомнить.

– Ну-у? И что же? – химоза выглядела так, будто сейчас взорвётся, она ещё сильнее припала к учительскому столу, как к последнему спасительному плоту.

– Кроссворды как-то в юности разгадывал, элемент из четырёх букв вписал.

Учительница вновь откинулась на спинку кресла, тяжело выдохнув. Она была повержена. После пары минут тишины она удручённо произнесла:

– Ладно, бог с вами… Пусть хотя бы на тройку выучит!

– Пусть, – кивнул папа, встал и распрощался.

Я всё это время стояла в дверях, и чувствовала, как разволновалась. Когда мы вышли, слёзы всё же брызнули из глаз. Наконец-то это мучение закончилось. Да, не насовсем, но позор остался позади. Папа ушёл, а я так и стояла в коридоре. Вскоре послышался знакомый звон связки ключей. Мимо проходил Стерхов. Увидев меня в таком плачевном состоянии, он остановился и подошёл ко мне:

– Что такое? Что с тобой случилось? Кто-то обидел?

Я молча кивнула на дверь кабинета химии.

– Ах, ну понятно. Родители приходили?

Снова кивнула.

– Удалось о чём-то договориться?

Помотала головой. Стерхов усмехнулся:

– Ну, я не удивлён. Крепись.

Он подбадривающе похлопал меня по плечу, и я тут же выпрямилась. Вспомнила о том, что мы должны были обсудить тексты.

– Думаю, сейчас не лучшее время, тебе нужно успокоиться. Давай завтра начнём?

Так и случилось: со следующего дня и в течение нескольких недель на больших переменах мы с Антоном Ильичом обсуждали мои тексты. И старые, и новые. Он давал развёрнутые комментарии на каждый из них, отмечал положительные стороны произведений (а называл он их именно так, и у меня в голове никак это не укладывалось и не хотело становиться в один ряд подходящих названий для моих зарисовок) и говорил, что можно поправить. От него я спокойно воспринимала критику и вечерами правила работы, чтобы сделать их лучше. Мне хотелось, чтобы учитель оценил мои старания. Чтобы тексты стали ещё лучше. Мы много общались, работали над моими сочинениями, и навык писательства постепенно становился всё лучше и лучше. Меня подстёгивало то, что ему нравились мои тексты, он видел в них нечто, чего не видела я сама.

СООБЩНИКИ

На перемене ко мне подбежала Настя:

– Представляешь, слух пошёл, что наша русичка не вернётся!

Новость меня ошарашила, но отчего-то мне стало радостно. Значит, Антон Ильич останется с нами до конца учёбы.

– Почему? – всё же поинтересовалась я.

– Якобы какой-то конфликт с дирекцией, но я не верю в это, она ведь хорошая, – выдохнула Настя. – Теперь мне непросто будет на русском. Она же меня жалела и ставила оценки часто выше, чем должна была. А Антон Ильич мне кажется довольно строгим…

Я не могла понять, почему Стерхов показался ей строгим. Но, возможно, она, как обычно, стесняется новых преподавателей.

– Да всё нормально будет, он добрый и классный, вот увидишь! – я подбодрила одноклассницу, приобняв за плечо, и она мне улыбнулась.

Буквально через полчаса Настя смогла убедиться в этом лично – день оказался богат на необычные происшествия, через призму которых мой класс, да и я сама, смогли увидеть Стерхова с новых сторон.

На уроке литературы мы писали сочинение по Обломову. В напряжённой рабочей тишине урока, под скрип и стук шариковых и гелиевых ручек, Антон Ильич прохаживался вдоль наших рядов. Через некоторое время я увидела, что он остановился около Колыванова и наклонился над ним, глядя в его тетрадь.

До меня донёсся тихий вопрошающий голос Стерхова:

– Что, каратистов рисуешь?

Узнаю Колыванова. Ничего не поменялось в нём с начальной школы. Все напряглись и ждали, что учитель сделает замечание или начнёт ругаться. Но Антон Ильич продолжал с интересом разглядывать линии эскиза. Потом он быстрым шагом прошёлся до учительского стола, схватил красную ручку и вернулся обратно к подростку.

Я уверена, что весь класс мысленно готовился хоронить нашего Колывашку. Но произошло нечто неожиданное. Антон Ильич так же тихо, как и в прошлый раз, сказал:

– На вот, возьми мою красную ручку, раскрась пояс. Пусть хотя бы у одного из них такой будет!

Класс тихо и весело переглянулся.

– У тебя тоже сейчас украли сердечко? – мечтательно спросила меня Настя.

– Ну вот, а ты мне не верила! – шепнула я ей. – Говорила же – классный!

А позже мы пошли на геометрию, где должны были писать самостоятельную работу, к которой, к своему удивлению, я была неплохо готова. Редкий случай, когда я целиком понимала тему и готова была решать задачи на отлично. Поэтому я уверенно вошла в класс Карины Витальевны в полной готовности кинуть рюкзак за свою предпоследнюю парту у окна, как вдруг увидела… За последней партой среднего ряда сидел Стерхов со стопкой каких-то документов. Увидев меня, он весело подмигнул и спросил:

– О, у вас урок?

Я улыбнулась в ответ и кивнула, затем уселась за парту и достала двойные листочки. Настя, сидевшая передо мной, вновь пожаловалась на свою девичью память и попросила у меня один. Для меня новостью это не было, так что я автоматически выдала ей листочек, едва она успела договорить фразу до конца.

– Ну понятно, Ольга, почему у тебя то пять, то два! – сказал мне Стерхов.

Я смутилась от того факта, что он знал мои оценки. Моя учёба по алгебре и геометрии всегда была нестабильной. Тем не менее, поддержать беседу хотелось, и я спросила:

– Почему же?

– За последней партой сидишь.

– Но она же предпоследняя! – рассмеялась я. Он подошёл ко мне, взял из моего пенала карандаш и вернулся обратно.

– За тобой всё равно никто не сидит.

Ну всё, плакала моя пятёрка. Теперь точно буду отвлекаться.

Класс расселся, радостно здороваясь с Антоном Ильичом и с непосредственностью попутно узнавая, что он тут делает. Я посмотрела по диагонали от себя на заднюю парту, где и сидел Стерхов, и услышала, что он помогает Карине Витальевне с оформлением каких-то отчётов. Колыванов крутился около Антона Ильича, что-то весело рассказывал ему про новую песню Коли. Стерхов шутил с ним, и атмосфера радости обуяла всех ребят. Они смеялись, а я отчего-то волновалась.

Карина Витальевна начала урок:

– Здравствуйте, 10-й «В»! Вы помните, что я просила к сегодняшнему занятию принести двойные листочки? Пишем самостоятельную работу.

Класс зашелестел тетрадями. Естественно, половина успешно забыла про листочки, а другая половина делилась с друзьями заботливо приготовленными запасными.

– Ой, а у нас ведь в следующий понедельник из-за праздника пропадают с вами аж два урока! Это очень плохо! – качала головой-капустой Карина Витальевна, вглядываясь в календарь и поправляя круглые очки на пухлом лице.

– И две литературы. Безобразие! – услышала я тихий и наигранно-возмущённый голос Стерхова и повернулась назад к нему. Он заговорщически улыбался, глядя на меня. Я прыснула со смеху. Карина Витальевна сделала нам обоим замечание, и нам стало ещё веселее. Было чувство, что мы два другана-двоечника на последних партах. И это было так незабываемо классно!

– Раздаём листочки с вариантами, от окна первый, рядом второй и чередуем! – строго сказала учительница геометрии.

Я получила свой второй вариант, хотя сидела одна и вполне могла бы выбрать первый. Но мне хотелось быть ближе к тому, кто продолжал позади меня сыпать добрыми шутками шёпотом в адрес учительницы или моих одноклассников. В конце концов Карина Витальевна ещё раз сделала нам обоим замечание, и меня пробило на хохот, который я пыталась спрятать в ладонь.

Когда я наконец решила две из трёх задач своего варианта самостоятельной работы, то услышала, что кто-то стучит пальцами по парте, явно пытаясь привлечь к себе внимание. Я обернулась. Стерхов тут же перестал и картинно пожал плечами, осмотрелся, мол, кто это тут стучит? Затем принял серьёзный вид и шутливо указал рукой на мой двойной листочек, сказав:

– Пиши!

ЛИТЕРАТУРНЫЙ КРУЖОК

Обучение писательству для меня не ограничивалось разговорами о текстах в школе. Какой-то внутренний двигатель нёс мои ноги в библиотеку, я набирала стопки самых разных книг по литературному мастерству, запоем штудировала их. У меня появилась мечта – написать книгу и издать её. Не просто писать в стол, это перестало быть интересным. Мне захотелось заявить о себе по-настоящему! Побеждать в серьёзных литературных конкурсах и премиях и, конечно же, написать великий роман. В мечтах я уже представляла, как пишу посвящение учителю – человеку, который поверил в меня и мой талант. Тому, кто искренне помог мне и поддержал.

В одно из посещений библиотеки мой взгляд остановился на ярком листке на доске объявлений: набор в литературный кружок под руководством Аристарха Олеговича Ребрика, публикующегося современного поэта и преподавателя словесности в известном вузе. Занятия проходили в зале редкой книги каждую субботу в 17 часов. На моём лице появилась улыбка, и мне захотелось рассказать об этом Антону Ильичу. Но я так и не успела – на неделе он часто был очень занят, а суббота наступила стремительно.