Ольга Новикова – Грани Предела. Цвет (страница 2)

«Что было с предыдущими?» – я начинаю нервничать. Лапы дёргаются, мне с трудом удаётся снова поднять уши. А вот успокоить хвост вообще не выходит.

– Ладно, уже можно. Твои показатели очень хороши. Баланс такой, что только мечтать можно. Такого у тебя при жизни сроду не бывало, в смысле, при жизни в том теле.

Я слушаю, оставив хвост мотаться, как ему вздумается. Оказывается, мой разум считывали три раза, а переносили в собачий мозг аж пять раз. И первые два раза вообще не дошло до пробуждения в сознание, а на третий раз, проснувшись, я замучился в припадках.

– Потом попробовали то, что стало решением. Кроме переноса разума, была сделана пересадка части мозжечка. И… ещё некоторых областей. Это обеспечило знакомый отклик для разума и запустило встречную адаптацию.

«Но я всё же пятый» – мне удалось справиться с лапой и провести ей по нужным буквам.

– Да, – говорит Дрейхем и разводит руками. – Всё шло неплохо, но мы решили, что с некоторыми поправками получится совсем хорошо. Видишь, так оно и вышло.

Заходит ассистент и начинается обычное снятие энцефалограммы. После разговора приятно, когда пальцами шевелят шерсть на голове, устанавливая контакты. Успокаивает. Да, хорошо.

На ночь в своей комнате я вновь выбираю большую круглую лежанку под окном, уже третий день подряд на диван не тянет. После рассказа куратора заснуть сразу не выходит. Четыре раза я оказывался в другом теле и… умирал? Засыпал? Не жил? Всё равно не помню, да и не мог бы, но как-то муторно.

Я вспоминаю, как меня подцепили в эту программу. Когда при очередном заходе в палату вместе с доктором зашёл ещё какой-то тип, мне было без разницы. Я тогда сам сдался «психам», не дожидаясь попадания на принудиловку или за решётку. Мои приступы экстаза случались уже почти каждый день, и если когда-то к такому приводила долгая работа над объёмным полотном, когда мне особенно удавалось сочетание цветов, то теперь могло хватить и подходящего заката или отражения неба в бокале. Это было невыносимо прекрасно, и я уже почти не мог жить.

Медицина ничего не обещала, кроме того, что в экстазе я ничего не натворю, пока нахожусь в палате. А, ну ещё они немного облегчали «отходняк». А обходиться без цвета я не мог, день-другой – и привет, мёртвый депрессняк без выхода иначе как в приступ, когда всё же попадётся цвет.

Когда мутный тип рассказал о перспективе избавиться и от приступов, и от одержимости цветом, и вообще от этого всего, я был готов. Детали, которые мне рассказали чуть позже, были настолько безумны, что почти заменили мне очередной экстаз.

Да и двинуться мне было уже больше некуда.

– Джерд, не спишь? Это хорошо, я на это и надеялся.

Куратор Дрейхем! Что ему от меня ночью-то нужно?

– Показатели после стрессового разговора отличные. А скажи, работа по заданиям тебе пока не наскучила?

Мотаю головой. Задания классные! Но если спросит что-то сложнее, придётся идти к дивану, планшет там лежит.

Дрейхем задумчиво смотрит на меня.

– Пошли!

Вскакиваю. Потом сажусь. Встаю медленно и подхожу.

– Да, это встречная адаптация. Ты правильно следишь за такими моментами, Джерд.

Куратор выходит в коридор, взмахом руки приглашая следовать за ним. Я иду между серых стен, чувствуя присутствие ещё нескольких людей неподалёку. И двое из них явно за мной наблюдают, а один из них боится.

– Надо выйти из здания, потом пройти периметр и пару часов патрулировать окрестности. Сам решай, на что смотреть и за чем следить. Только сперва в процедурную заглянем, поставим энцефалотранслятор.

Ночной лес вообще лишён цвета, даже небо при слабом свете просто серое. Зато серые контуры видны даже в глубине среди деревьев и кустов. А что не видно, то чувствуется. Это должно бы называться запахами, но оно такое огромное и богатое, что слово для него слишком мелкое. Вся земля передо мной – сплошной поток, говорящий о живом и неживом, дорожки следов и затухающие переливы от всего, что здесь побывало.

Так раньше я видел цвет. Всё состояло из цвета.

Три основных цвета, дающие смешением все остальные, оси, в створе которых есть все оттенки, перетекание многообразия, поднимающее и опускающее свои неизменные опоры. Танец, создающий всё видимое, образующий тайны в каждой тени и приводящий движение даже то, что вечно стоит на месте…

Сейчас, наполнившись чувством окружающего, тем, что люди зовут запахом, я смог вспомнить, как это было раньше.

Я чувствую присутствие кого-то ближе к краю леса. Невнятное копошение и страх. Страх! Бегу! Не уйдёт!

Вылетаю в кустарники за краем леса, дальше рельсы и потом поле. Крыса, что от меня уносится, уже третья, двум первым я свернул шею раньше. Здорово! Эту тоже сейчас! Это не хуже, чем раньше было от цвета! Ещё одну!

Тускло-синее небо над серым миром. Огрызок цвета напоминает о том, как я видел раньше. А где я? Где?

Кругом дома, улица вообще незнакомого района. Бегу, оглядываясь по сторонам, пока не нахожу табличку с названием, которое знаю. Далеко меня занесло. Да. Куратор Дрейхем будет злиться. Плохо!

Я и теперь, став псом, схожу с ума, как раньше. Это не похоже на адаптацию, совсем не похоже. Нет! Надо вернуться.

Если у меня от чувства окружающего те же приступы, зачем было терять цвет? Нет, это не то же самое! Куратор должен знать. Надо вернуться.

Это не то же самое, это безумие, и ещё тоска по цвету! Ещё хуже. Надо вернуться.

Может быть, если ко мне вернётся цвет, он уравновесит чувство окружающего, это наводнение запахов. Может быть, это невозможно. Скорее всего, Дрейхем скажет, что это два пути к сумасшествию вместо одного. У него будет много доводов. Он умный, да! Но я найду слова. Может, записи с транслятора помогут. Мне надо! Я буду говорить с ним, и я найду слова. Найду!

Если я не смогу убедить куратора Дрейхема, мне останется только сесть у его двери и скулить.

Хозяин Дрейхем, верните мне цвет! Пожалуйста! Пожалуйста!

Владимир Щеглов. Темнота под закрытыми веками

Судорожный вдох. Кажется, бесконечное небытие снова выпустило меня из своих объятий. Миг – и привычная темнота сменилась полумраком незнакомой спальни. Ну, наверное, спальни: половину комнаты занимает широкая кровать, на которой я и лежу, тяжелые темно-синие шторы плотно задернуты, у стены стоит большой белый комод. Пальцы, инстинктивно сжавшиеся в кулак, чувствуют гладкую и сколькую ткань простыни. Прохладная поверхность шелка.

Я в кровати не один: слева от меня, под одеялом, изящные контуры человеческого тела, до самой макушки укрытого цветастым пледом. Судя по длинным черным волосам, выбивающимся из-под одеяла, это – женщина. Впрочем, возможно и обратное. Этот человек рядом, кровать и спальня – все вокруг было мне совершенно незнакомо, впрочем, как обычно.

Я всегда прихожу в себя в незнакомом месте: либо они каждый раз новые, либо я не могу узнать их при попадании в них повторно. Увы, моя память – весьма ненадежный помощник. Я просыпался в тесной душной палатке, в которой пахло землей и потом, в большой комнате с несколькими рядами двухэтажных кроватей в компании целой группы спящих людей, на мягком полу какого-то восточного шатра и на жесткой стальной кровати в маленькой комнатке с крошечным зарешечённым окном.

Самым странным было мое пробуждение в ванной комнате. Этот один из редких эпизодов, которые я помню довольно отчетливо. Я очнулся, лежа в стальной ванне, вода в которой уже успела остыть. Из крана лениво капало, помню, я тогда надолго залип на расходящиеся от редких капель круги. Кап…Кап…Кап… Чуть позже я сообразил, что на стене в этой комнате было зеркало – редкий случай, когда я мог бы взглянуть на свое лицо, но до меня дошло это слишком поздно. Мое сознание опять погрузилось в забвение, я даже не успел встать из ванны.

Вся моя жизнь состоит из таких вот эпизодов «пробуждения», между которыми лишь невероятно долгие периоды небытия. Я и сам не знаю, сколько времени проходит для меня между каждым пробуждением. Воспоминания о каждом таком периоде «просветления» почти сразу же забываются, стоит мне опять погрузиться в забвение. Я даже не знаю, сколько таких эпизодов было вообще. В моем сознании все они сплетаются причудливым несимметричным узором, и с каждым новым сложнее отследить и запомнить предыдущие. Сколько раз я так просыпался в чужом месте? И в чужом ли вообще? Кто я такой?

С каждым разом вопросов становится все больше. Может быть, я больцмановский мозг, живое доказательство этой абсурдной теории? И на досуге подглядываю в повседневную жизнь обычных людей? Или все эти люди существуют только тогда, когда я их вижу, а после становятся такой же частью небытия? Единственное доступное мне знание, в реальности которого я не могу сомневаться – мое одиночество. Что бы ни лежало в основе моего существования, оно обрекло меня на высшую степень одиночества: у меня нет даже собственной личности, а пробуждения рядом с постоянно меняющимися человеческими существами лишь подчеркивают это чувство.

Я очень хочу прервать бесконечную череду пробуждений, каждое из которых оборачивается мучительными попытками вспомнить себя. И очень боюсь, что они когда-нибудь прекратятся. Что в какой-то момент бесконечная темнота небытия не прервется очередным ярким эпизодом, а я даже не узнаю об этом. Может ли бояться смерти человек, который не уверен, что он по-настоящему живет? Что он вообще человек?