Ольга Николаева – Равнодушные (страница 4)
– Я вообще ничего не помню. – Он прохрипел эту фразу как будто спокойно. Прикрыл глаза, откинулся на подушку. Снова уставился в потолок.
– Не помнишь, как на тебя напали вчера? Ну, это пройдет, Максим, правда. Я знаю по себе.
– Мне утром сказали, что меня зовут Максим. – Все таким же отстраненным тоном. Как будто и не про себя. – Пока не сообщили, я не знал.
Я моргнула несколько раз, плохо соображая, что говорить и как реагировать. Новость оглушила.
К чему угодно была готова, но только не к этому… Потерял память… Это же, получается, новая личность? Или как понимать?
– И… какие прогнозы дают? Ведь все же восстановится?
– Врачи не поняли. Я им не сказал.
Очень в его духе, конечно же. Живет по принципу: мои проблемы касаются только меня. Но вот беда, не все сложности можно одолеть в одиночку, иногда и помощь нужна. Неужели он от нее откажется?!
Будь на месте Максима кто-то другой, я бы давно уже полезла с советами. И пусть они могут казаться лишними и ненужными, пускай человек считает, что это меня не касается… Я должна и просто обязана хоть как-то повлиять! Вдруг, со временем он вспомнит о моих словах и задумается?
Кто угодно прислушается, но только не Макс.
Он даже не следил за моей реакцией. Меня как будто не существовало в палате, как и всех остальных. Северов, похоже, был увлечен подсчетом трещин на потолке. А может, считал блики на стенах, залетающие в окошко. Сегодня утром прошел дождь, а следом выглянуло солнце, и отражение от какой-то большой лужи сейчас рассыпало солнечные зайчики по всем поверхностям помещения.
Первым порывом было подняться и уйти. Обида и неловкое ощущение, что ты – пустое место, на секунду затопили душу, выдавили из нее все хорошее.
Мне бы из своей ямы вылезти, хотя бы немного вернуться к нормальному существованию, а вместо этого рванула на помощь тому, кому она вовсе и не нужна. Для меня сейчас каждый шаг за пределы квартиры – уже подвиг. Я хожу по улицам и оглядываюсь. Дергаюсь от каждого резкого звука и неожиданного движения за спиной. Ощущаю себя зайцем, а не человеком. И пускай сейчас все хищники сытые и не охотятся, я-то в курсе, что они способны передумать в любое мгновение.
Сидела бы себе дома и сидела. Готовилась к зачетам, писала курсовик… Почти верила бы в то, что все хорошо вокруг и спокойно. Так нет. Приперлась. Прошла несколько кругов ада, пока добралась сюда с пересадками. И теперь наблюдаю, как Максим любуется потолком…
Моя влюбленность, наверное, не так и велика, как казалось, потому, что даже она не могла заставить меня сидеть и терпеть это дальше.
И я уже почти дернулась, чтобы встать и уйти, и никогда уже более не возвращаться. Забыть про Макса, думать о себе. Лечить свои болячки, свою память залатывать…
И быть такой же точно, как те люди, что когда-то пробегали мимо и не останавливались. У каждого, наверное, была своя причина не обратить внимания, что кто-то прямо сейчас на их глазах погибает. И каждого можно было бы оправдать. Я не держала обиды на тех, кто тогда не хотел и не мог мне помочь, только горькое разочарование.
И я не хотела быть такой же, как они. Обещала себе, что никогда не пройду мимо. Но если сейчас брошу Максима, чем буду от них отличаться-то?
– Макс… – От долгого молчания снова пересохло во рту. Я опять не говорила, а сипела.
– Что? Ты еще здесь? – Он дернул бровью недоуменно, тут же поморщился. Все-таки, ему неплохо досталось по лицу.
– Да. И уходить не собираюсь. – Сказала даже тверже, чем сама в себе была уверена. Потому что сомневалась, как поступлю, если он меня просто выгонит.
– Что будешь делать?
– Сидеть с тобой рядом. Разговаривать.
– Меня не надо жалеть. Я не умер. И не собираюсь.
– А с чего мне тебя жалеть-то? Ты что, мальчик маленький? Может, подуть на ранки и поцеловать, чтобы не болело?
– А что, это тема. Подуй. И поцелуй! – Наверное, гримаса на его лице должна была изобразить фирменную ухмылку Севера, но вышло что-то страшное.
– А я тебе не мама! И ты не малыш! Так что нечего тут изображать страдальца!
– Ты что-то себе сочинила, девочка. Как, говоришь, тебя зовут? – По глазам видела, что имя мое он запомнил прекрасно. И этот вопрос был задан с одной лишь целью – зацепить, подразнить, поставить на место, возможно.
– Сам вспоминай. Тебе полезно будет. Иначе потом и на горшок ходить перестанешь самостоятельно. Так что давай, тренируйся!
Откуда столько дерзости вдруг взялось во мне? Вообще-то, по утреннему плану я должна была говорить с нежностью и сочувствием.
– А ты чего такая злая-то?
– Мог бы, для начала, спасибо сказать! Хотя бы за то, что не дала тебе сдохнуть в грязной подворотне. И не глаза закатывать, изображая невесть что, а нормально разговаривать, по-человечески!
Понесло меня. Прорвало. Причем такие интересные слова посыпались, которые я точно не готовила и даже в голове не держала. Если и думала подобное про Макса, то очень-очень давно.
– А если я хотел там сдохнуть? Может, ты не помогла, а хуже только сделала? Может, надо было спросить для начала, а потом благодарности требовать? – Зато моя злость и Макса раскачала. Теперь он уже не делал вид, что медитирует. Глаза блестели, кулаки сжимались поверх одеяла. Залюбовалась на секунду – у него красивые руки, сильные, жилистые. Мужские.
– Так ты уже помнишь, что вчера было? Прокололся, Максим. Хреновый из тебя притворщик! – С усилием отвела взгляд от рук, чтобы видеть его глаза снова.
– Нет, не помню. Просто ощущение, что жить не хочется. И как будто раньше не хотелось тоже… А вот почему – не знаю.
– Слушай, это не мое дело, конечно. И не подумай, я не навязываюсь. То, что я тебя спасла, не дает права чему-то тебя учить. Но сначала представь, что мог бы остаться инвалидом. Руки бы там, ноги, или вообще позвоночник переломали. Мычал бы и писался под себя. А тебе повезло – через время встанешь и пойдешь дальше. И память себе вернешь. И нефиг тут жалеть о каких-то глупостях! – От злости и волнения подрагивали пальцы. Не знала, куда их спрятать, чтобы не показывать, насколько мне не все равно.
Макс умудрялся задевать меня все больше и больше, хотя не прилагал никаких усилий для этого. Словно вызов бросал, который не принять невозможно.
– Откуда тебе знать, каково это? Легко рассуждать со стороны…
– Слушай, Макс. Вот ты всю жизнь изображал из себя крутого такого, независимого, отпадного парня. С очень сильной жизненной позицией. И что? Куда ты его подевал? Выбили ботинками всю спесь? Остался нытик и слабак?
Я видела, как его задевают слова. Как темнеет взгляд, как начинают подрагивать ноздри. И даже разбитые губы поджимаются, хотя и дается это ему непросто.
Север злился. Совсем недавно это меня могло расстроить и испугать. Я бы предпочла слиться куда-то в сторону и больше не нарываться. Отсидеться, отмолчаться, переждать. Пускай на других свой яд сливает, а мне это ни к чему.
Теперь же загорелся какой-то азарт, что ли. Хотелось найти еще парочку жестких фраз, чтобы разбередить его сильнее, чтобы вместо тухлой амебы, которая валялась на постели и жалела, что не умерла, появился Максим Северов. Да, с козлячьими замашками, с дерьмовым характером, но живой и нормальный. Такой, в которого меня черт дернул втрескаться по самое не балуйся!!!
– Чего тебе надо? А? Просто скажи и отвали. Может, денег за свое участие и спасение? Так я не знаю даже, есть они у меня или нет. И где достать – не в курсе.
– Знаешь, что я тебе скажу? Не уверена, что ты потерял память, а не притворяешься. Но могу сказать точно одно: дерьмо твое из характера никуда не делось. А лучше бы выбили его…
– Ну, и что ты сюда притащилась тогда, к такому дерьмовому? Сидишь тут, нудишь, покоя не даешь? Тебя кто-то привел на веревочке, заставил? – Заставил запнуться на полуслове. Потеряться. И даже не заметил этого, кажется, так сильно он завелся.
– Я лежал спокойно, думал о вечном. Все было прекрасно. Никто меня не трогал и не приставал. Потом явилась какая-то цаца и прицепилась с вопросами, начала с хорошего и типа жалости, закончила наездами. У тебя, часом, не биполярочка, а?
– Макс, ты что? Реально ничего не помнишь? У нас же была любовь с тобой. Как я могла не прийти и не попытаться пообщаться?
– Зачем ты это делаешь? – он повторил вопрос, а на лице застыла маска. Глаза следили за мной не мигая. Губы, плотно сжатые, открылись только для того, что произнести слова, каждое очень четко и внятно, и опять сурово закрылись.
Я хотела поймать его на реакции, понять, притворяется ничего не помнящим, или говорит правду, но Макс переиграл меня. Он закрылся, точно так же, как делал и раньше, если кто-то хотел развести на эмоции. Отмалчивался, а потом выдавал новую порцию отменного яда.
– Я люблю тебя. – Это признание вылетело раньше, чем успела подумать, что буду делать дальше.
И так чудесно стало на душе. Это ведь такое счастье, оказывается: иметь возможность произнести волшебные слова, глядя прямо в глаза любимому человеку! Глядя открыто, смело, ничего не стесняясь. Со мной такого еще никогда не было, как-то не складывалось.
В душе затрепетало что-то. Совершенно нелепо ощущать в себе счастье, когда ситуация – патовая. Сама – инвалид душевный, с очень слабой надеждой на выздоровление. Максим – в больничной койке, и тоже явно не совсем здоровый. Даже если его амнезия – выдумка, разве нормальный человек придумает такое?