Ольга Николаева – Равнодушные (страница 3)

Даже страха не было в тот момент. Почему-то вспомнила, что родителям уже два дня не звонила. И если все сейчас вот так завершится – им будет совсем тяжело. И подруге, которая уговорила зайти к ней в гости, сократив дорогу по этому пустырю…

Потом накатила паника. Казалось, что все это длится бесконечность. Удары, какие-то злые возгласы, снова удары… Все эти умные советы про то, что нужно кричать про пожар, а не звать на помощь – глупость и ерунда. Кричать в такие моменты невозможно. Все силы уходят на то, чтобы остаться в сознании и не умереть от страха. Чтобы прикрыть самые больные места и не подставить под удар другие. А потом ты уже готов умирать и никакой помощи просить не станешь. Мечтаешь только, чтобы все это поскорее прекратилось. Потому что боль становится всепоглощающей, бесконечной, превращает тебя из человека в скулящее жалкое животное.

Меня спас мужчина, который вывел собак на прогулку. Если бы не два грозных пса, лающих и рвущихся с поводка, он вряд ли смог бы спугнуть свору бездушных идиоток.

Их было много. Они были злые, агрессивные, хорошо заряженные. Наверное, дай волю – убили бы, и ни одна из них этого не боялась. Как говорил потом следователь, меня спасло, что это была просто свора из непрофессионалов.

В толпе они больше мешали друг другу, чем наносили мне реальный ущерб. Каждой хотелось поучаствовать, ни одна не хотела уступать место. Наверное, еще немного – и они принялись бы друг за друга. Сквозь пелену и звон в ушах я слышала, как они уже начинали ругаться и цапаться между собой. Что-то там делили и выясняли. И… мне почему-то показалось, что каждой хотелось прикончить меня первой. Я зажмурилась, сжала зубы, мельком почувствовав металлический привкус крови… Приготовилась…

Тот мужчина подвернулся вовремя, своим криком «а ну, отошли, падлы!», перетянул внимание на себя. И мог бы тоже стать жертвой, но…

Его угроза, что сейчас отпустит собак, быстро отрезвила свору. Шипя и огрызаясь, выкрикивая мерзости, они ушли. Сначала медленно, потом бегом, не оглядываясь. Я потеряла сознание, как только поняла, что они исчезли.

Следователь не хотел верить, что у меня не было врагов. По его мнению, на людей средь бела дня никто не нападает просто так. Не сбивает с ног. Не рвет одежду и не пинает, что есть мочи. И я готова была с ним согласиться: ну, не бывает такого без мотива. Только вот мотив никак найти не могла, как ни пыталась разобрать свою память на мельчайшие осколочки. Не было у меня врагов. И точка.

Теперь осталось как-то выжить с мыслью, что опасность – она вокруг. Что нужно бояться каждого, а не только того, кто казался тебе врагом.

– Марина Викторовна, просим вас явиться для дачи показаний в отдел… – Дальше шло перечисление названий, времени, должности звонившего.

Всю ночь меня преследовали кошмары.

Они и раньше часто приходили. Каждый раз – одинаковые. Сначала яркое солнце светило, нереально яркое, как бывает только в фильмах. И я уже понимала, что сейчас начнется кромешный ад. Но каждый раз пропускала момент удара по ногам… А потом падала, падала, падала… Хотела кричать, но никак не получалось.

В этот раз к сценарию добавились новые подробности: яркий солнечный день внезапно сменялся темнотой, женские голоса перемежались мужскими . Я то была внутри происходящего, то видела со стороны Максима – скрюченного в нелепой позе. И все нутро разрывалось от нерастраченной любви к нему, от невозможности прижать, пожалеть, забрать на себя хотя бы каплю страданий…

Раньше я ненавидела звонки по утрам. Очень не любила просыпаться. Теперь была счастлива, когда кто-то вырывал из бушующего во сне ада.

Вызов с незнакомого номера уже приняла как привычную часть своей действительности, кивала головой, не открывая глаз, соглашалась прибыть, присутствовать, участвовать…

– Погодите! Как вас зовут? – Меня вдруг осенило, что этот голос я еще не слышала. И адрес был какой-то незнакомый… Да и следователь мой давно уже не говорил настолько официально. Мы с ним почти сроднились.

– Петр Владиславович Иванов. Я уже представлялся. – Скучающая интонация сменилась на недовольную.

– Простите. Я вас перепутала с другим человеком. Повторите, пожалуйста, когда и куда нужно прийти.

Пришлось взбодриться, забегать по комнате в поисках ручки и бумаги, что-то еще раз переспрашивать, доводя собеседника до белого каления… А я не знала, в чем дело: это была временная реакция на стресс, приведшая к проблемам с памятью, или мне что-то повредили в голове… Хотя врачи говорили, что серьезных травм не было, и мне крайне повезло, что череп и мозг остались целыми.

Я бы с удовольствием отказалась от этого похода. Придумала бы кучу разных причин и отмазок. Уже прекрасно знала, что звонок по телефону ни к чему не обязывает, мне должны вручить письменное уведомление, а все остальное не считается.

Но… Я должна была знать, что сейчас с Максом. Как он пережил все это. В каком сейчас состоянии. И я даже рискнула бы гордостью, самооценкой, да всем на свете: я бы его навестила. Не для того, чтобы получить благодарность, нет, конечно. За такое не ждут «спасибо».

Но кто, как не я, сможет понять его переживания? Кто еще так поддержит?

Просто сострадание к однокурснику. Просто ситуация, из которой сама недавно выползла. Просто желание помочь…

Я смогу засунуть свою влюбленность поглубже. Спрячу так, как и раньше прятала, чтобы никто и никогда не догадался. Макс не поймет, уверена. А окружающие подумают, что я просто очень близко принимаю все происходящее. Зато смогу хоть недолго, но побыть с ним рядом. Если повезет – даже не один раз…

Как странно и дико сбылась моя давняя мечта о том, чтобы приблизиться к Северову Максиму…

В палату на несколько человек входила, безумно нервничая. Пытка, которую мне устроил следователь, гоняя по одним и тем же вопросам бессчетное множество раз, не шла ни в какое сравнение с тем, что я испытывала сейчас.

Пришла. Впустили. Попросили долго не задерживаться. Медсестра на ходу сообщила, что у больного стабильное состояние, но пока еще подержат в больнице, чтобы никакие скрытые травмы не дали о себе знать. Потом ее вызвали куда-то очень срочно, мы даже до конца не договорили.

Койки с людьми, накрытые белыми одеялами, выглядели одинаково. Я долго рассматривала лица, прежде чем смогла обнаружить Макса. Он сильно отличался от других лежащих здесь мужчин: все остальные смотрели на меня с интересом и любопытством, а Макс… Макс смотрел в потолок, и на стук двери никак не реагировал.

– Привет. – Не сказала, а проскрипела. От волнения все пересохло, губы разлеплялись с трудом, а язык не слушался.

Макс посмотрел как будто сквозь меня. Ничего не ответил. Мда… Его характер, конечно, никогда не был милым и приятным, но чтобы вот до такой степени…

– Как ты себя чувствуешь, Максим? Я переживала очень. – Внезапно накатившая злость придала мне сил. Эту фразу получилось выговорить почти нормальным голосом. Спросила и затихла в ожидании ответа.

Но вместо этого – еще один пустой взгляд в никуда.

– Если тебе тяжело говорить, я могу прийти в другой раз. Так лучше? – Осенило, что у него ведь могут быть проблемы с челюстью. Самой же было тяжко общаться в самые первые дни. И не в первые тоже. – Ты хотя бы головой кивни, чтобы я поняла – остаться? Или уйти, все-таки?

Еще чуть-чуть, и начала бы умолять. Плюнула бы на гордость, самоуважение и прочее. Ну, какая может быть гордость, когда все внутри кипит от боли и сострадания? Когда хочется обнять его и укачивать, пытаясь забрать на себя хотя бы часть того, что Макс сейчас переживает?

Я-то уже справилась, вынесла, существую дальше. Знаю, каково это, по себе. И точно уверена, что смогу пережить все заново, только бы ему стало легче…

– Кто ты? – Макс прохрипел, когда я уже перестала надеяться на ответ. Просто смотрела на него, понимая, что пора уходить, но не могла подняться. Что-то словно удерживало на месте.

Этот вопрос окончательно выбил из колеи. Действительно, меня же заставили надеть шапочку, стерильный халат, маску… Здесь не реанимация, но все равно – заносить с улицы лишнюю дрянь никому не позволялось. Видимо, Северов просто не рассмотрел мое лицо как следует…

– Это я, Марина. Марина Железнова. Твоя однокурсница… – Последние слова пролепетала уже еле слышно. Зачем ему помнить меня, когда вокруг всегда околачивались стайки влюбленных поклонниц? А я всегда держалась в стороне, старательно избегая его взгляда? Вот и допряталась, что вообще никак не отложилась в памяти.

– Что ты хочешь? – Ни тени узнавания не мелькнуло на лице, больше похожем сейчас на страшную маску. Распухший нос, черные тени под глазами, наверное, попали куда-то в переносицу… Разбитые губы двигались с явным трудом. Господи, какая же я дура, все-таки. Какие ему сейчас разговоры?!

– Это я вчера… – Прокашлялась, подбирая слова. – Я вчера вызвала полицию и врачей. А до этого спугнула… – Вздохнула с трудом. Не хотелось, чтобы это походило на хвастовство. – Спугнула нападавших. Ты, наверное, уже не запомнил, что я там была…

– Ничего.

– Что?

– Не помню.

– Представляю. Я в первое время тоже не могла восстановить, что и когда происходило… – Моя история не была секретом ни для кого на курсе. Тогда почти всех девчонок и ребят подозревали и опрашивали, говорят, весь институт гудел, обсуждая мою персону, ставшую такой популярной.