Ольга Наумова – Источник света (страница 2)

Наконец зашла я. Сразу от прихожей надо было повернуть налево, пройти через кухню. Я несла в пакете гостинцы для старицы. Продуктовый набор. Мне велели поставить пакет на пол. Я поставила. За кухней располагалось маленькая комнатка матушки Феодосии. Она лежала на кроватке сразу направо, вдоль стены, ногами к дверям: вся чистенькая, кружевная, с круглым личиком, беленькая: в белом платочке, на белых простынях и перинах. Окно находилось, кажется, напротив нее. Тут же сидела «хожалка» на стуле у кровати. И меня пригласили сесть на стул в противоположном от матушкиной кровати углу, предложили задавать свои вопросы.

Дальше происходило что-то странное. Я задавала свой вопрос, хожалка мой вопрос повторяла, хотя было очевидно, что матушка Феодосия меня прекрасно слышала. Затем старица отвечала. Ее ответ был хорошо слышен, но хожалка зачем-то и ответ повторяла. Повторит и от себя что-то добавит категорично. Я задала два вопроса и хотела задать еще один, но, видимо, каждому полагалось только по два вопроса, и я еле умолила мимикой и жестами задать третий вопрос.

Все ответы матушки были неконкретными, общежитейскими. Я вышла в недоумении. Она на меня даже не смотрела, взглянула только, когда я входила. Но моих попутчиц старица утешила. Наташе благословила строить новый дом на месте сгоревшего, на старом фундаменте, и дом был возведен в том же году. Таниной невестке предрекла выздоровление – так и произошло. Про Свету не помню.

Ночевали мы в холодной гостинице в Скопине. Были здесь единственными гостями. В одежде, накрытые одеялами и шубами, всю ночь не могли согреться. Назавтра поехали в Рязань. Посмотрели карту, показалось, что Ибердский монастырь совсем недалек, решили заехать. Дорога была путаной. С трудом нашли.

Монастырь располагался в лесу. Белая церквушка, побеленная монастырская стена, белоснежные свежие сугробы кругом, в небе безоблачная синева, яркое солнце и… мороз. Дорога была хорошо накатана, доехали до самой монастырской стены. С полпути мне пришлось вернуться к машине и заменить темные очки на обычные, чтобы хорошо видеть в полумраке храма. И вот подхожу последней к храму и вижу: попутчиц моих нигде нет, с замком церковной двери возится мужчина в телогрейке, рядом с ним старушка. Задаю какой-то вопрос, а старушка начинает на меня сердито ругаться. Я в недоумении. Вижу, что к храму подходит священнослужитель в облачении. Иду навстречу ему, благословляюсь, объясняю, что мы приехали от потомка святого и просим нам что-то рассказать о Софронии Ибердском – все на ходу. Священник тоже начинает меня ругать, не останавливаясь идет к храму. Старушка отправляет меня дальше, куда-то за храм. Там, напротив алтаря, стоят мои девчонки вокруг могилки святого. Могилка совсем простая, с белым надгробным памятником и портретом. Здесь мы молимся и набираем песочка.

Оказалось, что мы приехали в монастырь буквально через несколько дней после столетия кончины святого Софрония. На юбилее было многолюдно и торжественно. И вот через несколько дней, ночью, как раз перед нашим приездом, кто-то попытался взломать дверь храма, да не удалось. Дверь, однако, заклинило, и теперь все небольшое население монастыря было взволнованно и сердито.

Мы помолились, набрали песочка и пошли обратно. Света с Наташей к машине, а Татьяна – самая воцерковленная из нас и потому самая нечувствительная к ругани – все-таки поднялась по ступенькам храма и молчаливо встала у двери. Я догнала Свету с Наташей, отдала им ключ от машины, а сама вернулась, остановилась неподалеку, смотрела, что будет. Старушка и священник не переставали ругаться – потом мы выяснили, что она его мать – и из их ругани почни невозможно было вычленить каких-то конкретных претензий к нам. Настоятель был в принципе недоволен тем, что мы приехали, а его мать обвиняла нас в том, что мы плохо воспитываем своих детей, а они, мол, потом обворовывают храмы. Танечка стояла невозмутимо, и все ругательства словно отскакивали от нее.

Дверь удалось открыть, настоятель вдруг сменил тон, стал сахарно-любезен, сказал, что по такому морозу опасно ехать в такую глушь: вдруг машина сломается! Я ему ничего не ответила, даже не взглянула, поднялась по лестнице и прошла в полумрак храма вслед за любимой подружкой. И здесь мы увидели, что мощи Праведного Софрония Ибердского находятся в великолепной раке. Мы сделали все обычное, что положено: приложились к мощам, поставили свечки, поцеловали иконки, помолились, написали записки, купили иконку и житие святого. Здесь старушка продолжала нас ругать: оказалось, я не умею правильно писать записки. Я саркастически подумала: «Надо же, двадцать лет неправильно пишу!»

Татьяна пошла к машине, а я вернулась на минутку к могилке. Возможно, мне просто хотелось побыть одной. Слезы сами по себе потекли из глаз, а лицо оставалось неподвижным. Со мной так было раза три в жизни. Плакала я не из-за обид на ругателей, а из-за того важного, что происходило внутри.

Потом я узнала из Интернета, что настоятель в Ибердском монастыре из монахов один. Когда я бываю в каком-либо монастыре, всегда спрашиваю у продавщиц в лавке, сколько же в монастыре насельников, и, если мне не отвечают ничего конкретного, значит, насельников раз-два и обчелся. Так в одном женском монастыре настоятельница оказалась единственной монахиней. Знакомство с ней было совсем коротким, но незабываемым: всех посещающих монастырь ей хотелось выстроить рядами и обругать. Так она обругала моих спутниц, и меня обругала, хоть я и стояла в сторонке, брошюрку перелистывала, сказала примерно следующее: «О, юбка желтая, а кофта розовая. Никакого вкуса!» Драматургу Оле Мухиной через минуту знакомства велела писать сценарий для Рождественского представления, а другой моей попутчице Тамаре, одетой «а-ля монашка», выдала грабли для уборки территории. Тамара и начала испуганно сгребать листья, а мы с Олей и ее дочкой стояли в оцепенении и ждали: нужно было срочно ехать дальше, к цели нашего путешествия. У православных считается, что ругань очень полезна: смиряет.

А в той поездке помучились мы немного, а полученное бесценно. Не сразу я поняла, но постепенно почувствовала, что избавилась от тяжелого, от чего, казалось, и избавиться невозможно, вся жизнь моя переменилась. А ведь за этим и ездят в паломничества!

Впоследствии оказалось, что во всех вопросах, заданных матушке Феодосии, не было смысла, так все повернулось в моей жизни. Потом я прочитала книгу про матушку. Там люди описывали свои встречи со старицей. Многие были сначала в недоумении, а затем постепенно приходило понимание, происходило что-то, не связанное с вопросами и ответами во время встречи.

Кто же мне помог: матушка Феодосия или батюшка Софроний? Или они вместе сжалились надо мной?

В том же году, в мае, матушка умерла. Точно по пророчеству, тогда и началась война на Украине.

В 2018 году в деревне отмечали восьмидесятилетие Саши Лисина, праправнука Софрония Ибердского. Саша и меня пригласил! Мы тогда уже начали расписывать наш деревенский храм, и я отлучилась на полчаса, чтобы поздравить Сашу и сказать тост: «Да здравствуют многочисленные, благословенные, славные, собравшиеся здесь во главе со своим патриархом-юбиляром, потомки святого Праведного Софрония Ибердского!»

Использована информация из книги:

Богом данная схимонахиня Феодосия из Скопина. Редактор-составитель Ольга Орлова. – М.: Изд. «Покров ПРО», 2016.

Фото автора.

Глава 2

Крым наш

(рассказ о событиях лета 2014 и сентября 2016 гг.)

В этом придорожном антикварном магазине мне хотелось хоть что-нибудь купить, но рассчитывать я могла лишь на что-то дешевенькое, так как мой супруг был рядом, следил за мной, а он обычно был против всяких покупок. Я перебирала набор дореволюционных черно-белых открыток с красивыми видами Крыма. Открытки стоили всего по сто рублей. И только на одной из них был текст, написанный на обороте перьевой ручкой, черными чернилами, три почтовых печати и красненькая трехкопеечная марка, приклеенная вверх ногами. Именно эту открытку я и выбрала. Супруг шипел, делая «страшные» глаза: «Зачем тебе эта открытка?» Пришлось сглотнуть, поулыбаться: «Ну, пожалуйста!» И открытка стала моей.

Это было первое лето, когда Крым вдруг опять стал нашим, и мы следили за военными сводками с Донбасса. Антикварный магазин располагался на трассе, по которой мы ехали из Великого Новгорода, путешествовали на двух машинах: мы и наши друзья с шестнадцатилетним сыном.

Новгород пришелся мне по душе. Мне полюбилась древняя София, краеведческий музей – оба этажа, пешеходный мост между Софийской и Торговой сторонами, фрески Феофана Грека и новгородские святые, перебегающие Волхов «яко по суху» и кидающиеся кочанами капусты.

В машине, пока ехали, я долго прижимала к животу свою драгоценность и почему-то задыхалась, старалась думать о чем-то другом. Потом все-таки попыталась прочитать написанное и разглядеть изображенное. Разглядела пальмы и какие-то заросли, но текст совсем не разобрала. Опять прижала к животу…

Открытка раскрылась не сразу.

Из трех печатей – два ялтинских и одна перелучская – все 1913 года. На фотографии – уходящая вдаль дорожка, ровно обозначенная бордюрами, по обочинам густые развесистые пальмы, совсем невысокие, и еще какие-то диковинные деревья. Поверх фотографии красным сверху: «Крымъ. Импер. Никитскiй садъ. Пальмовая аллея». На оборотной стороне крупно, каллиграфическим, с завитушками почерком, какой сегодня не встретишь, написан адрес: «Перелучское поч. отд. Нов. губ. Борович. у. в 13…» Еще что-то непонятное, заляпанное ялтинской печатью, похожее на цифру 6. То есть письмо направлялось в Боровичский уезд Новгородской губернии, в населенный пункт Перелучи, в дом 136 (?) и направлялось оно «Василию Ивановичу Озерову» в 1913 году.