Ольга Наумова – Источник света (страница 3)

Сначала казалось, что написанного перьевой ручкой самого письма, да не письма, скорее небольшой записки, невозможно будет разобрать: буковки здесь были маленькими, как бисер. Но потихоньку, с неожиданным волнением, удалось все прочитать: «Дорогой мой папа! Как ты поживаешь? Как твое здоровье? Что теперь поделываешь? Все ли у нас благополучно? А почему ты до сих пор мне ничего не пишешь, меня даже удивляет, – дальше шли четыре тщательно зачеркнутых слова и продолжение, – уж не случилось ли чего, ты знаешь, как я скучаю о тебе и беспокоюсь – пиши, пожалуйста. Я живу около этого сада, а где поставлен крестик, это наша дача. Открытку эту спрячь в комод, нужно сохранить. Целую. Твой Дима».

Фраза «меня даже удивляет» и четыре зачеркнутых слова придавали письму какой-то щемящий драматизм и интимность, излишнюю для открытого письма. Все говорило о внутреннем смятении автора, возможно, речь шла о какой-то непрощенной обиде. Все письмо было написано изысканно, практически безупречно, с неизжитой детскостью. Написано вовсе не провинциально, человеком образованным, думающим, чувствующим, дорожащим отчим домом и родными людьми. Все это делало Диму Озерова из Перелучей каким-то близким, словно и не прошло ста лет.

Прочитав про крестик, десятый раз внимательно рассмотрела фотографию. Где-то в перспективе, за Пальмовой аллеей, действительно стоял незамеченный сразу маленький черный крестик. Теперь стало ясно, почему Дима из набора выбрал именно эту открытку – там была дача, на которой он жил. Письмо наводило на размышления. Диму волнует, что отец не отвечает на его письма, и важна дача у ботанического сада. Он еще не знает, что 1913 год окажется годом, с экономическими показателями которого потом в России будут все сравнивать, что в следующем году начнется Первая Мировая война, а потом революция, война Гражданская, еще война, тяжелые десятилетия и цепочка событий, приведшая к тому, что Крым оказался в другом государстве.

Я хорошо запомнила то время, когда Крым вдруг оказался на Украине. Это было словно удар под дых. Я не спала ночь. Я вспоминала «Севастопольские рассказы» Толстого, «Севастопольскую страду» Сергеева-Ценского, житие адмирала Федора Ушакова, славу Корнилова и Нахимова. Кровь, пролитая на Малаховом кургане, была пролита за Россию.

Отец мужа моей подруги, житель Севастополя, потом всегда говорил: «Эти годы, что мы были без России, на заборах всегда писали: Севастополь, Крым, Россия. Никто не мог смириться».

Что же стало с автором письма и его жизнью?

В антикварной лавке находился комплект крымских открыток. Получается: Дима привез комплект в Перелучи и присоединил его к отправленной ранее открытке. Вероятно. Открытки хранились в семье сто лет? Возможно даже, что в том самом комоде, ведь «нужно сохранить». Но кто же выставил на продажу семейную реликвию? Какой-то нерадивый потомок или охотник за стариной, как это часто бывает, обнаружил их на чердаке заброшенного дома? В открытке написано «наша дача». Дима жил там с семьей? Что случилось с ними потом и для чего письмо из прошлого попало в мои руки?

По дороге из Великого Новгорода в Москву мы заехали на ночевку в наш деревенский дом. И эта ночевка запомнилась странной историей. Супружескую пару мы положили спать в гостиной, а их шестнадцатилетнего сына на диване в столовой, за тонкой стеночкой от нас, от изголовья нашей супружеской кровати. Парень спал под «царской» стеной, стеной, где висело много черно-белых, невероятно красивых фотографий семьи Николая Второго, а еще фотопортреты Валентина Амфитеатрова и Амвросия Оптинского.

Я проснулась среди ночи от того, что где-то совсем близко два грубых и, похоже, подвыпивших мужика злобно переругивались друг с другом или еще с кем-то. Сначала я подумала, что мужики ругаются за окном, совсем рядом, но сразу же отмела эту возможность: все происходило гораздо ближе. Совсем близко. За стеной. Я смертельно испугалась и начала будить мужа. Муж быстро проснулся, но голоса умолкли в этот же момент. Я попыталась что-то объяснить, но тут в нашу спальню вошел сын друзей. Мы ему задали какой-то вопрос, и он молча ушел, мы за ним. Потом он дошел до двери на улицу, которая была закрыта, начал ее дергать и очнулся. Очнулся и вернулся на свой диван спать, а все, что было ночью, потом не помнил. Утром мы с мужем все рассказали родителям и самому ночному путешественнику. Получалось так, что злобных мужиков слышала только я, и все смотрели на меня с большим подозрением. Мне же хотелось кричать: «Я не сумасшедшая! Я слышала эти голоса!» Эти голоса я узнала, они были мне знакомы. Один такой голос я слышала у мощей Матронушки в Покровском монастыре, когда два казачка тащили упирающуюся женщину к раке. А еще в Дивеево, у мощей Серафима Саровского. Там вперед толкали сильного и изворотливого дядьку. А здесь – почти ребенок. Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина.

… Прошло более двух лет, прежде чем я осуществила задуманное. В сентябре 2016 года я приехала в Ялту. Сначала я посетила музей Чехова, где узнала, что писатель напрасно ежедневно гулял по набережной города: это только ухудшало состояние его здоровья. Потом я спустилась на автобусе по наклонным улочкам к морю. Здесь я прошла от начала до конца всю набережную, а потом обратно из конца в начало. Теплый морской ветерок гладил мои руки и лицо. Шла не торопясь, старалась дышать глубже, но, возможно, обогнала бы гуляющую здесь чеховскую даму с собачкой, потому что ходить медленно не умею. Я шла, и каждый мой шаг был ярким и жарким, как глоток горячего чая. Подумалось, что я смогла бы жить в этом волнующем сердце городе, похожем на фарфоровую чашку с криво отбитым бочком со стороны моря. По воскресеньям я бы ходила на службу в собор недалеко от набережной, молилась бы там за сына у чудотворной иконы Божьей Матери «Неувядаемый цвет». После службы я бы шла на набережную и здесь зажигала свечу в царской часовне.

Почти через два года я окажусь в городе Плес. В этом городе все будет красивым, а в ресторане «Частный визит» блюда будут украшать только сорванными голубыми анютиными глазками. И каждый день я буду гулять по набережной Волги от памятника кошке Мухе до скульптуры дачницы, словно это гуляние по набережной и будет главным делом моей плесской жизни. Я буду фотографировать сказочные наличники купеческих особняков и домиков поскромнее, радоваться тому, что украденные картины возвращены в музей Левитана, вдыхать запах копченой рыбы, съедать ежедневно «угол» – открытый пирог с копченым лещом – и забираться на плесские холмы, полюбив этот город-картинку раз и навсегда.

Кошку Муху разорвали собаки, когда она защищала своих котят. Ее хозяин, художник Виталий Панченко, написал для меня живописный этюд, и теперь этот скромный пейзаж висит на стене в деревне…

Автобус из Ялты ехал по верхней дороге, а обратно по нижней, так что, войдя в сад, нужно было только спускаться. Пальмовую аллею я нашла без труда, здесь все знали о ней и показывали направление. Походила, потопталась вперед-назад и вправо-влево, сравнивая старинное изображение с реальностью. Наконец я нашла нужную точку, то место, где когда-то фотограф из прошлой жизни надежно установил свою треногу. Наверное, он был в светлом летнем костюме и шляпе. За сто лет сад поредел, пальмы казались старыми, чахлыми. Я сфотографировала пальмовую аллею на телефон, пытаясь повторить старый снимок, но мне не удалось взять ту же ширину охвата, мой снимок оказался поуже. Что же стало с нашими пальмами и нашими фотоаппаратами? Сравнение с 1913 годом опять было не в нашу пользу.

Дорогой Дмитрий Васильевич! Я знаю: ты не хотел обидеть отца. Ты прожил свою жизнь как сумел и когда-то еще до войны, словно выдохнул и перекрестил, поставил крестик на открытке в том месте, где отдыхал на даче, подолгу смотрел на море и прогуливался по Пальмовой аллее Императорского Никитского сада.

И мы последуем твоему примеру, отметим те места, где были счастливы, носились по набережным и глотали голубые анютины глазки. Вдруг это кому-то будет важно и нужно.

Фото автора.

Глава 3

Благословение

(рассказ о паломнической поездке в Полоцк в марте 1916 года и событиях 15 марта 2017 года)

Матушку Ефросинью я знала еще тогда, когда она была просто Людмилой, и ее путь к монашеству проходил на моих глазах. Мы были прихожанками одного храма в самом центре Москвы, настоятель которого сейчас – ее зять. Кто бы мог подумать! Помню, уезжая на постоянное жительство в монастырь, она собрала на прощальный ужин нас, своих подруг, и я впервые присутствовала на таком мероприятии. И потом, приезжая в Москву по делам и навестить дочерей и внуков, она часто останавливалась у нас, мы подолгу разговаривали, и тогда для меня приоткрывались волнительные, сокровенные вехи ее монашеского возрастания, а я немного завидовала, словно примеряла ее парамант на себя. Мне казалось, что она стремительно куда-то удаляется в своем черном облачении, а я сыто, буднично топчусь на месте, тыкаясь животом в теплую плиту. И каждый раз я удивлялась, просто поверить не могла в то, что эта строгая монахиня с нездешним взглядом опять оказалась на моей тесной кухне.