Ольга Моисеева – Аватары тьмы (страница 17)

И тут вдруг одна из морд лысорей развернулась вверх и, щёлкнув огромным клювом, ухватила Виктора поперёк туловища. Полёт в трубу прекратился, голова монстра замерла, борясь со свистевшим ветром, а потом медленно потащила добычу вниз.

Внутренности сдавило, будто в тисках, поток несущегося навстречу воздуха бил в лицо, мешая смотреть, но Индукина волновало только одно. «Митя!» — отец вытянул шею, стремясь разглядеть среди роившихся внизу «светлячков» знакомые проблески светотени сына, такой, какой она была ещё до этой страшной болезни, разрывавшей цвета глубокой тёмной вмятиной.

Чёрный блестящий клюв приблизил трепыхавшегося «червячка» к одной из голов, и она замерла, рассматривая добычу. Бешеный ветер стих, и на пойманное существо уставился огромный и выпуклый, словно видимый через гигантскую лупу, глаз — внутри чёрного зрачка горело ровное, словно из сопла газового резака, синевато-оранжевое пламя. Виктору показалось, оно проникло ему прямо в душу и прошило её насквозь, достав до самых потаённых уголков существа.

— Зря ищешь, — прикрутив «газовый резак», прогудел многослойный, необычайно слаженный хор. — Твоего сына здесь давно уже нет.

— Что?! — только и сумел выговорить Индукин, едва пламя оставило его в покое.

— Твой сын Митя — он умер несколько месяцев назад.

— Нет, неправда! Я только что был в больнице…

— Ты был не в больнице, — перебил его хор.

— В больнице! — упрямо возразил Виктор.

— Нет, ты был между вашим миром и кругом самоубийц.

— Кругом самоубийц?! — в памяти внезапно всплыло, как он видел самого себя, заходящего в больничный бокс.

— Самоубийцы не могут больше жить, но и уйти по положенному мёртвым людям пути — тоже не в состоянии. Они зацикливаются в вечном круге переживаний, связанных с суицидом.

— Но я же… как? я что… убил себя?!

— Ещё нет, но уже находился в процессе.

Лысорь снова прожёг его «автогеном», и Виктор всё вспомнил: водку, угар, таблетки.

— Ситуация сложилась двойственная: ты почти убил себя, хоть сознательно и не принимал такого решения. Вот эта бессознательность твоих действий и ещё особые способности, которых нет у других, позволили тебе ещё до смерти увидеть круг самоубийц, а потом и высунуться сюда.

— Значит, я всё ещё не умер?..

— Нет. Мы сумели тебя выдернуть.

— Зачем? — Виктор опустил взгляд туда, где тысячи клювов невозмутимо продолжали своё дело. — Распотрошить?

— Можно и распотрошить, — согласился лысорь. — Но мы пока подождём, ибо ты — первая — как вы сами себя называете — «лампочка», которая нам попалась, да ещё и живой, открыв любопытные стороны вашего мира. Благодаря тебе мы только что узнали и о круге самоубийц, и о регулярно проскакивающих мимо нас подобных тебе «лампочках»… Всё это открывает весьма интересные перспективы, ты не находишь?

Индукин силился сообразить, что ответить, но потрясение от сказанного монстром будто туманом окутало мысли, лишив их ясности.

Лысорь снова приблизил его к огромному глазу, в котором чуть ярче вспыхнул факел «газового резака», и расхохотался:

— Слабенький интеллект червячка… не в состоянии объять необъятное.

— Где Митя? — сумел наконец выдавить из себя Виктор.

— Митя твой давно уже проследовал дальше. Отдав нам всё накопленное, разумеется.

— Твари! сволочи! мрази!

— Ну-ну, ты не в том положении, чтобы буянить.

Лысорь задрал клюв вверх, и вокруг Индукина сразу же засвистал ветер, пытаясь утянуть в открывшееся над головой серое отверстие трубы.

— Мы можем отпустить тебя. Прямо сейчас. Ты умрёшь и отправишься в свой персональный ад — ты его видел. Только «кино» — не то же самое, что присутствие, и заглянуть за экран, как сейчас, тебе уже не удастся. Желаешь?

Монстр чуть ослабил хватку, и Виктора стало с такой бешеной силой тянуть наверх, что пришлось изо всех сил вцепиться в клюв, чтобы удержаться.

— Нет!

— Мы так и думали, — хором прогудел лысорь, возвращая незадачливую «лампочку» в зону, куда не доставал ветер.

Выругавшись по матери, Индукин отлепился от острого края клюва:

— Ну, и чего же вы хотите?

— О! Много! Много чего! — рассмеялся монстр. — Но это так… вообще, в принципе… От тебя же мы требуем сущую ерунду: стать нашим «пером».

— Пером?.. я не понимаю…

— Проводником, окном, линией связи — вот весьма грубые, но при этом наиболее близкие твоему ограниченному сознанию аналогии с тем, чего мы от тебя хотим.

— В смысле? — обалдело пролепетал Виктор, чувствуя, как, несмотря на отсутствие тела, у него жестоко скручивает живот.

— Ты так испугался, словно мы собираемся выстлать твоими костями дорогу на Землю, — снова расхохотался лысорь.

— А вы не собираетесь?..

Смех резко оборвался.

— Слушай, с тобой, конечно, весело, — абсолютно лишённым всякого веселья тоном прогудел хор монстра, — но если ты будешь каждый раз вот так занудно переспрашивать, мы потеряем терпение и просто тебя сожрём.

Виктор молча таращился в «автоген» глаза, опасаясь что-либо спрашивать.

— Правильно, — одобрил его безмолвие лысорь. — Мы обработаем тебя: отсрочим, насколько удастся, смерть и подготовим для контакта, а потом отправим обратно на Землю. Твоя задача — внедрить наши маяки во всех знакомых «лампочек», что ты встретишь за время, пока действует наша обработка. Придётся постараться, ибо «лампочек» должно быть не меньше шести — запомни это! Потом ты умрёшь, и с этим мы уже ничего поделать не можем. Однако если ты никому не проболтаешься о нашем договоре и нас устроит результат твоей работы, то мы позволим тебе стать нашим «пером» — и ты навсегда избавишься от адского круга самоубийц.

По мнению Андрея то, что он увидел на включении малых «лампочек», совсем не походило на «страшные мультики, только не в планшете, а в голове», как обещала ему Вичка. Мультики, они ведь про кого-то ненастоящего, а эти кошмарные, проникавшие друг в друга лысори, как назвал их учитель, существовали на самом деле и жрали такие же всамделишные человеческие души, как и его собственная! Получалось, люди — это какие-то беззащитные козявки, которые растут и живут только для того, чтобы это чёрное многоголовое, похожее на клубок чёрных пиявок, чудовище их просто склевало…

Жутко неприятное и страшное знание! Смириться с ним было непросто, а тут ещё на мальчишку свалилось новое потрясение: выяснилось, что умерший на включении малых «лампочек» Витя — брат учителя! Ничего себе! Андрей на время даже про лысорей забыл, поражённый тем, как мало он, оказывается, знает о Василии Семёновиче. С одной стороны, он прожил в одном доме с учителем всего полгода, но с другой… — родной брат, надо же!

— Почему же он никогда не приходил к тебе, не звонил? — спросил мальчишка, когда они уже возвращались из загорода домой.

— Ну… в последнее время Витька стал совсем нелюдимым… вообще ни с кем говорить не хотел…

— Почему?

— Не знаю… наверное, потому что жена его бросила.

— У него была жена?

— Да, была. И сын. Ты думаешь, почему у меня в машине детское кресло? Племянника возить! Свою-то машину Витька продал, когда деньги срочно понадобились.

— И где же сейчас этот племянник?! — удивление Андрея росло с каждой произнесённой учителем фразой.

— Умер, — ещё сильнее огорошил Василий Семёнович. — За несколько месяцев до того, как я тебя встретил.

— Ты мне вообще ничего не рассказывал… — уставившись в окно, но вряд ли замечая пролетавшие мимо виды, прошептал мальчишка.

— Ох, Андрюшка, — учитель вздохнул. — Да чего тут рассказывать, болел он долго, мучительно: лейкемия — ну, это рак крови, если по-простому. Митей его звали, чуть-чуть постарше тебя был. Больницы, процедуры, лекарства, облучения… в общем — тяжко всё это… да. И никакие новейшие экспериментальные препараты, из-за которых Витька машину продал, не помогли.

Андрей провёл рукой по креслу, в котором до него, оказывается, ездил несчастный мальчик-страдалец, и, помолчав с минуту, спросил:

— А жена?

— Жена ушла. Спустя сорок дней после смерти Мити. Не смогла… ну, или просто не захотела дальше с Витей жить.

— Почему?

— Видишь ли, так бывает!.. ушла после смерти сына, это ведь больно очень…

Нет, Андрей не видел! Не мог понять, почему надо уходить от мужа, если сын умер от рака, но предпочёл не спрашивать, лишь покосился на учителя — тот выглядел расстроенным.

— Вот после этого Витька окончательно и замкнулся. С работы уволился, жил на сбережения, неделями из дома не выходил, пил, на звонки отвечать перестал. Я ездил к нему пару раз, говорить пытался, да куда там… Всё без толку! Алкоголь и душевные муки привели его светотень в ужасное состояние… Он винил себя в смерти сына, что недоглядел, мол, не всё возможное сделал… На нас злился, а больше всего на меня, что мы, со своими секретными делами этими, лампочковыми, время драгоценное у него крали, то самое, что он с сыном должен был проводить, а не нашей ерундой заниматься, ну и так далее и тому подобное — депрессия, короче. Возможно, он даже умом слегка тронулся.

Андрей вспомнил сегодняшнюю жуткую ухмылку стоявшего в конце цепочки Вити — вот это, наверное, и есть: умом тронуться.

— Он улыбался сегодня странно, — сказал мальчик.